Рассматривая в самых мелких деталях воспроизведенные на холсте предметы - домашнюю утварь (Кухонная посуда С. Осипова, 1972), экзотические безделушки

(Ракушки И. Орлова, 1967), бытовой и профессиональный инвентарь (Шкаф в скрипичной мастерской И. Макаревича, 1966; Домино Н. Горбань, 1971),- нельзя было не уловить по-своему напряженной интонации, в которой не было, однако, ни задушевной лирики, ни героической приподнятости. Художник не спешил делиться с нами своими чувствами - гладкие, отражающие поверхности, жесткие контуры, острые углы, замкнутое рамой холста пространство не могли ничего рассказывать о пережитом автором волнении, радости встреч с вечно прекрасной природой. Прозаизм и заурядность вещей, их случайные сочетания, увиденные беспристрастным взглядом, не имели ничего общего с патетической приподнятостью суровой правды будней в искусстве рубежа пятидесятых - шестидесятых годов.

Все мы знакомы с проблемой - мойка окон. Особенно если окно большое и высоко, и доступ к нему затруднен. Тут нужно обращаться к специалистам, которые в кротчайшие сроки, не дорого и качественно предоставляют такую услугу, как мойка окон в Москве. Специальное снаряжение, опытные специалисты и ответственный подход к делу - наше кредо!

Пейзажи - городские улицы и деревенский ландшафт - были, пожалуй, еще демонстративнее: московские закоулки (В. Дементьев Московский дворик, 1975), производственные сооружения и природа (О. Лошаков Небо над морем, 1969) кажутся не просто пустынными, но оставленными жителями. Автор, сочувствие, привязанности которого могли бы стать выражением одушевляющего предметно-пространственный мир личного участия, сознательно устранился, молчит о себе - герой остался без автора.

Все, что мы могли видеть на холсте, было не я - другой и другие. Отсюда и впечатление самодовлеющей вещности, жесткости, которые почти преследуют зрителя в пейзажах, натюрмортах, интерьерах Т. Насиповой, А. Петрова, А. Волкова начала и середины семидесятых годов. Живописец как бы спешил заявить о своей непричастности к тому, что он изображал. Создается впечатление, что герой как бы вытеснял и замещал собою автора. Авторское я уступало место другому. Все, что художник мог бы прибавить к этой самодовлеющей видимости объемов, плоскостей, граней, казалось ему домыслом, менее значимым, менее достоверным, чем предмет как таковой. Другое понималось и трактовалось как глухое к живой восприимчивости авторского я, другое не было и не могло стать другом.