Аннотация.¶

Наш мир – мужской мир, и кажется, что таким он был всегда, но это не так…

XII век… христианство вживается в славянскую Русь, принося вместе с новой верой и новое отношение к женщине, но так ли уж новы слова: «Жена, да убоится мужа своего»? А не принял ли христианский бог эстафету борьбы с пережитками матриархата у Отца дружин – Перуна? И не было ли ответом массового сознания, сохранившего особое отношение к женщине-матери, формирование особого культа Богородицы? Ведь как привычно у нас дополняют обычное восклицание христиан «Господи!» еще двумя словами: «Господи, Царица Небесная!».

Ты можешь быть атеистом и не верить в богов, ты можешь быть нигилистом и не верить вообще ни во что, ты можешь быть эгоцентристом и верить только в самого себя, но берегись – боги способны наказать, даже если их на самом деле не существует. Наказание будет осуществлено либо руками людей верующих, либо обстоятельствами, ибо ты, в высокомерном неверии своем, не сможешь правильно понять и просчитать мотивации людей, а значит, правильно предвидеть или интерпретировать их поступки. Но и наказать боги умеют по-разному, например, приоткрыв на мгновение завесу над тем, чего по твоему атеистическому убеждению вовсе нет….

Отрок.¶

Книга шестая¶

Богам – божье, людям - людское¶

От автора.¶

Это последняя книга из серии «Отрок». Нет я не собираюсь расставаться с Михаилом Андреевичем Ратниковым, оказавшимся в XII веке в теле подростка Мишки Лисовина, просто мальчик уже вырос, и повествование о его приключениях будет продолжено уже в серии книг под общим названием «Сотник».¶

Разумеется, в первые шесть книг вошло далеко не все, что написано мной за прошедшие два с лишним года. Часть «задела», возможно, будет использовано мной позже, а три фрагмента размещены в конце этой книги, под общим заголовком: «Люди, события, разговоры». В этих фрагментах содержится то, что важно для понимания причин дальнейших событий и для более глубокой «прорисовки» характеров некоторых персонажей.¶

За сим, любезный читатель, позвольте оставить Вас наедине с книгой «Богам – божье, людям - людское» в надежде, что она не покажется Вам более скучной, чем предыдущие.¶

Часть 2¶

Глава 1¶

Август 1125 года. База Младшей стражи.¶

Чем дальше продвигалось строительство крепости, тем больше убеждался Мишка в высокой квалификации старшины плотницкой артели Кондратия Епифановича по прозвищу Сучок. Мастером он был редким – не только прекрасно «чувствовал дерево», не только имел богатейший практический опыт, но и был, как выяснилось, очень неплохо подкован теоретически: знал основы геометрии, приемы работы с циркулем и угольником, держал в голове рецепты клеев и лаков. Мало того, его чуть ли не дежурная фраза: «Не строят так!» – была вовсе не консерватизмом, а следствием обширных знаний истории и новейших веяний в области зодчества!¶

В очередной раз Сучок поразил Мишку своими познаниями, когда бояричу загорелось обзавестись «офисным зданием», поскольку осуществлять управление «на коленке» стало уже трудно и понадобилось как-то упорядочить административную деятельность: делопроизводство, работу с личным составом, хранение информации на материальных носителях и прочее, и прочее. Проще говоря, понадобилось «присутственное место»[9].¶

Первой ласточкой в офисном строительстве Михайлова городка явилась конторка «начальника тыла» Ильи, пристроенная к складу. Семейство Ильи, возглавляемое его женой, с нескрываемым энтузиазмом переправило из дома в новое помещение завалы учетной документации, заляпанные чернилами письменные столы, ящики с берестой, гусиными перьями и вощанками, объемистые горшки с чернилами, и еще кучу непонятно, для чего нужного и неизвестно, как накопившегося, барахла.¶

Нарождение второго «гнезда бюрократии» ознаменовалось скандалом, чуть было не дошедшим до рукоприкладства, из-за того, что отроки поломали макет крепости, пытаясь затащить его в один из свободных кубриков казармы, занятый Демьяном под «кабинет городового боярина». Демка, в общем-то, аккуратно последовал Мишкиным советам по оборудованию своего рабочего места, но вот пользоваться планом городка, начерченном на шкуре отказался наотрез и пожелал иметь под рукой макет, который можно было постоянно дополнять вновь появляющимися сооружениями.¶

Наконец и Мишка «дозрел» до понимания необходимости строительства официальной резиденции. К его удивлению, Сучок, услышав предложение озаботиться строительством боярского терема, не устроил очередной скандал по поводу отвлечения рабочей силы от основных работ, а огорошил вопросом:¶

– Ты что, жениться собрался?¶

– А причем здесь женитьба? – удивился Мишка.¶

– Ну, а как же? – тоже, в свою очередь, удивился Сучок. – Сестер своих ты в Туров увезешь, замуж выдавать, матушка твоя… гм… тоже во благовремении к мужу переедет, кого ж ты в тереме поселишь-то?¶

– А что, в тереме одни бабы живут, что ли?¶

– Ну, еще детишки малые… ну, которых те бабы нарожают… погоди, боярич… ты что же, несколько жен завести решил? Ты в своем уме?¶

«Стоп, сэр Майкл, кажется пошел разговор слепого с глухим, вы и ваш начальник строительства явно говорите о чем-то разном: вы – об архитектуре, а он – о делах семейных. Похоже, он знает что-то такое, что неизвестно вам».

– Погоди-ка, старшина, давай вон там на лавочке сядем, да поговорим, а то я тебя чего-то не пойму: причем здесь бабы да детишки?¶

– А чего тут понимать-то, боярич? Хоромы, что княжьи, что боярские, строятся в три яруса. Терем – третий ярус жилья. Первый ярус называется подклет, потому, что на него сверху ставится клеть – второй ярус. На втором ярусе делаются горницы… название такое, потому что он на верху – на горе, а терем…¶

– Понятно, понятно – попытался перебить Мишка, поняв, наконец, что название «терем» видимо распространилось на все здание в более поздние времена, но Сучка, взявшегося что-то объяснять, остановить было трудно, а потом уже и не захотелось останавливать, поскольку плотницкий старшина начал демонстрировать просто потрясающую, с Мишкиной точки зрения, эрудицию.¶

– Вообще-то, слово «терем» происходит от греческого слова теремнон, сиречь, жилище. – Продолжил Сучок лекторским тоном. – Правда, некоторые считают, что «терем» происходит от слова «гарем» – место, где сарацины своих жен держат, но это неверно. От греков терем пошел, от греков, а на сарацинов думают от того, что у нас на третьем ярусе бояре да князья женское жилье устраивают. И им с верхотуры в окошки глядеть веселее, и у хозяина на душе за девок, да молодух спокойнее… мало ли что?¶

– Ага! «Живет моя отрада в высоком терему, а в терем тот высокий не хода никому» – продекламировал Мишка.¶

Вот-вот. – Сучок согласно покивал головой. – Терем, правда, можно еще и над воротами поставить, но сейчас все больше норовят, вместо терема, надвратную церковь устроить, особенно над городскими воротами. Еще терема, бывает, над дружинными избами возводят, ну, как это у тебя называется – Сучек скривился и проблеял гнусным голосом: – Над казярмой. – Искоса глянул на собеседника, не дождался реакции на подначку и продолжил уже нормальным тоном: – Но там не живут, а дозорные стоят или припас для обороны держат… стрелы, там, ядра для пращей, ну и прочее. Так ты какой терем возводить надумал, если не для жены?¶

– Э-э… я, пожалуй, неправильно сказал, старшина. Понимаешь, мне нужно место власти обозначить, чтобы все знали, что с делами надо идти вот сюда, и чтобы всем было видно, что власть находится вот в этом месте и нигде больше, а само здание было бы для управления приспособлено. Чтобы можно было совет созвать, чтобы пир, при нужде устроить, и чтобы было где писарей посадить, и чтоб казну держать, и чтобы с возвышенного места приказы объявлять. Но с другой стороны, надо чтобы уважаемых людей принять можно было достойно… хоть бы и самого князя…¶

– Ага, рубить-колотить! – перебил Сучок – Хоромы тебе, значит, понадобились, наподобие княжьих.¶

– Ну, я же не князь… мне бы чего поскромнее…¶

– Поскромнее не выйдет! – безапелляционно заявил плотницкий старшина. – Сам сказал: «место власти», а оно скромным быть не может! Да и не получится скромно, вот смотри.¶

Сучок попытался рисовать на земле щепочкой, но грунт в крепостном дворе был утоптан почти до каменной твердости, и он достал из поясной сумки металлическую чертилку, которой обычно наносил разметочные риски на дереве.¶

– Вот, значит, подклет. – Плотницкий старшина уверенно начертил на земле несколько четких и прямых линий. – Вот так он с боку выглядит, а вот так сверху. Понятно? В подклете место для всяких хозяйственных дел и кладовок, но можно и жилье обустроить – для челяди, там, или для холопов…¶

Плотницкий старшина принялся излагать прописные истины издевательски-нравоучительным тоном, словно малому ребенку, но Мишке даже не пришло в голову обижаться или перебивать, настолько сильное впечатление произвел на него чертеж в нескольких проекциях, до сих пор представлявшийся ему для XII века чем-то запредельным.¶

«Да, учитель у мастера Сучка, по всему видать, был хорош… интеллектуал, наподобие Нинеи! Однако, сэр, это что же татары над нашим народом учинили, что такие знания были напрочь растеряны? Нет, похоже, что оставшиеся вам сорок с лишним лет жизни, действительно есть на что с толком потратить – создать систему, способную противостоять беспределу кочевников, цель вполне достойная… как изволит выражаться вдовствующая графиня Палий, цель на всю жизнь!».

Плотницкий старшина, в очередной раз не дождавшись реакции на свою подначку, заговорил, наконец, по делу.¶

– Впрочем, подклет – дело обыкновенное, а по-настоящему, место власти начинается со второго яруса, и перво-наперво, с крыльца. Вести крыльцо должно прямо на второй ярус и быть таким широким, чтобы на каждой ступени могло три или четыре человека встать. А еще крыльцо должно быть либо целиком крытым, либо на самом верху накрыто деревянным шатром. Вот под этим-то шатром стоит или сидит князь, когда суд вершит, просителей выслушивает, что-нибудь народу вещает или смотрит на что-то… вот, как на тебя смотрел, когда ты в Турове воинское учение показывал. С крыльца же и бирючи указы возглашают, а рынды неугодных посетителей или провинившихся княжьих людей кувырком спускают. В общем, все, что надлежит творить на глазах у народа, происходит на крыльце.¶

А еще на крыльце сразу видно бывает, кто из бояр к князю ближе, а кто дальше. Когда князь, по каким-то торжественным случаям на крыльце восседает, то бояре на ступенях стоят – ближники повыше, остальные пониже. Тебе, кстати, крепко подумать придется: кого выше ставить – ближников своих или наставников Укудемии. Гляди: тут и уважение надо выказать, и степень каждого из начальных людей простому народишку показать, и не обидеть никого! Так что, думай!¶

«Ага! Вот откуда термин «вышестоящий» появился! И «служебная лестница», надо понимать, из этого же обстоятельства произрастает. А ведь, действительно, как-то народ расставлять придется… «табель о рангах», туды ее!».

– Теперь дальше. – Сучок добавил к своему чертежу еще несколько линий. – С крыльца прямо в хоромы попасть невозможно, для этого надо по гульбищу пройти. Вот, смотри: помост, вроде, как на заборолах у вас, идет по всей передней стене второго яруса. Бывает, что и не только по передней стене, а и вокруг всего здания… это уж, как ты сам решишь. Снизу его столбы поддерживают, а сверху, на таких же столбах над ним крыша… ну, и перила, конечно, по всей длине, чтобы не сверзился никто.¶

Вот на гульбище-то княжьи ближники целый день и толкутся, если, конечно, князь их в хоромы с каким-нибудь делом не призовет. Тут они промеж себя шушукаются, всякие хитрости задумывают, договариваются, ссорятся, мирятся, дела обсуждают… много всякого. Заодно и покой княжий берегут – кого попало к князю не допускают, а случись беда, собой князя от ворога заслонят.¶

Хе-хе… – Сучок неожиданно ухмыльнулся. – Погоды-то у нас, сам понимаешь, всякие случаются, а гульбище всем ветрам открыто, разве что, только от дождя крышей прикрывается, от того у бояр привычка завелась во всякое время в шубах ходить. Иной так в гордыню боярскую занесется, что и летом, в самую жару, в шубе преет, чтобы все видели – боярин! Придурки, прости Господи.¶

«Ага, вот, значит, как шуба стала чем-то, вроде придворного мундира! А что? Дорогой мех, покрытый не менее дорогой импортной тканью, да еще с каким-нибудь золотым или серебряным шитьем, не слабее камергерского мундира будет. И никакие они не придурки – одежда в сословном обществе работает, как удостоверение личности, даже покруче будет, «корочки-то» издалека не видно, а прикид сам собой в глаза бросается. Интересно, а если гульбище застеклить, что они придумают? Так и будут в шубах париться, или иные знаки отличия изобретут?».

– Так вот, боярич, если начинается «место власти» с крыльца и гульбища, то самая суть его в сенях! Это в простых домах сени ладят для сохранения тепла, да для того, чтобы сразу с улицы в жилье не лезть, а в княжих хоромах, да у бояр, что поважнее, сени для другого предназначены. На сенях князь пиры устраивает, послов принимает, боярскую думу собирает или совет с малым числом ближников устраивает. Здесь же и княжий стол находится – помост такой возвышенный над полом…¶

– Да знаю я, что такое стол…¶

– Не перебивай! – Сучок сердито ткнул чертилкой в землю. – Спросил совета, так слушай, я зря не болтаю! Стол, значит… а на столе столец – седалище княжеское, навроде кресла, что ты измыслил, только попроще будет. Ты, вот, если деду твоему понадобится к князю Туровскому подольститься, возьми да и присоветуй ему, чтобы кресло князю привез. Князь Вячеслав, сказывают, телом излиха дороден, а такие люди любят с удобством восседать, вот и удоволите владыку своих земель! Еще бы узнать, какое у Вячеслава знамя, так можно было бы его на спинке кресла вырезать… или же знамя Рюрика – атакующего кречета – тоже почетно.¶

– Да! – подхватил мысль Мишка. – Можно еще и для княгини кресло чуть поменьше изготовить!¶

– Ну, не знаю… – засомневался Сучок – я тебе для чего про стол и столец рассказывать взялся? Потому, что столец – единственная постоянная мебель на сенях, а все остальное сменное. Надо устроить пир – соорудили столы на козлах, надо боярскую думу собрать – натащили скамей для бояр, надо принять послов – вынесли все, сидит один князь, остальные стоят, надо посоветоваться с ближниками – поставили небольшой стол и скамьи вокруг него, притащили напитки да закуски… еще всякие разные случаи бывают, и все это на сенях происходит. Из-за этого сени делаются как можно больше просторными – во всю клеть.¶

Окна в сенях устраивают большими, не только для света, но и для воздуха, а то, ведь, бывает, что на пиру несколько десятков мужей соберутся, выпьют-закусят, да так надышат… и прочее, что в волоковые окошки[10] этакий дух и не пролезет! Ну а на ночь, или в непогоду эти окна ставнями закрываются.¶

«М-да, симбиоз актового и банкетного залов с кабинетом и совещательной комнатой. Вот тебе и сени! Пожалуй, звание «сенной боярин» соответствует примерно чину тайного или действительного тайного советника, а «сенная боярыня» – ну, никак не ниже фрейлины».

– Слушай, старшина, а ты-то откуда это все знаешь? – Заинтересовался Мишка. – Можно подумать, что ты сам боярином у князя был…¶

– Можно подумать, – передразнил Сучок – что в княжьих или боярских хоромах пожаров не случается, что не ветшают они или не перестраиваются!¶

– Да, верно… это я как-то не подумал…¶

– Да неужто тебе дед этого не рассказывал? – удивился Сучок. – Он же по молодости при князьях покрутился вдоволь!¶

– Рассказывать-то рассказывал, но у него взгляд-то на эти дела воинский, а у тебя строительный, чувствуешь разницу?¶

– Воинский, воинский… – сердито проворчал Сучок – Только и мыслей, что разломать или поджечь, а попробовали бы хоть раз что-то выстроить…¶

– Ладно, старшина, не ворчи! – примирительно произнес Мишка. – Когда, никогда, а жениться мне все равно придется, вот и терем сгодится, а пока мы туда девиц поселить можем, чтобы, значит, у них постоянное место в крепости было. Глядишь, им с верхотуры-то по ночам к парням шастать труднее будет…¶

– Ага, рубить-колотить, так ты их и удержал! Дело молодое, природа своего требует…¶

– Ну, тебе виднее… молодое дело или не молодое, сам-то в Ратное за тем же самым мотаешься… бешеной собаке семь верст не крюк, как говорится…¶

– Ты не в свое дело-то не лезь! – взвился Сучок. – Молод еще меня попрекать! Говорим о стройке, рубить-колотить, так о стройке и говорим! И нечего тут…¶

– Да будет тебе, старшина! Что ты, как кипятком ошпаренный? Ходишь и ходишь, кто тебе запретит? И не попрек это вовсе… Радуюсь за тебя, женишься – сам первый тебя поздравлю! Такого мастера, как ты, еще поискать, а через женитьбу ты у нас ведь и насовсем остаться сможешь…¶

– Женишься… – Сучок, вдруг, как-то весь опал, словно из него выпустили воздух. – Кто ж за закупа пойдет…¶

– Выкупишься, мы же договорились обо всем! Или не поверил мне?¶

– Поверил, не поверил… – Сучок отвернулся от собеседника и заговорил в сторону, ковыряя чертилкой сиденье скамьи. – Я чего только не передумал, когда весть дошла, что воевода тебя из старшин разжаловал… Гвоздь так и сказал: «Не будет Михайла старшиной – не быть и нам вольными». А потом опять весть пришла, что тебя под стрелы попасть угораздило – чудом жив остался… – голос плотницкого старшины дрогнул – ты, сопляк… ты хоть подумал, у скольких людей жизнь поломается, если тебя не станет? Других поучаешь, а сам…¶

«А ведь и вправду, сэр Майкл, сколько людей на вас завязано? Просто на одно ваше существование и на реализацию ваших планов! Случись что, и как им дальше жить? Это ж не ТАМ – накрылась фирма, другую работу нашли. ЗДЕСЬ работа с жизнью гораздо жестче связана – зачастую, работа или служба и есть жизнь! Блин, сколько же нервных клеток Сучок и его артельщики сожгли, пока вас из похода за болото дожидались? Да и не только артельщики… вместе с «курсантами», почти две сотни народу в крепости обретаются, и все, так или иначе, от вас, сэр, зависят. Вот тебе и феодал-эксплуататор… в их понимании, чуть ли не отец родной. Да… дела».

– Ну, перестань, старшина… – Мишка совершенно неожиданно почувствовал, что и ему стало трудно говорить – Кондратий Епифаныч, пойми правильно… я же еще учусь, да и присматривают за мной, не дадут просто так сгинуть… слыхал же, как меня Немой защитил…¶

Сучок ничего не ответил, только, все так же отвернувшись, повел плечами, а Мишкина растерянность (даже, в какой-то мере, растроганность), в полном соответствии с лисовиновским характером, быстро перешла сначала в раздражение, а потом в злость.¶

– Хватит, Кондратий! Попереживали и будет, давай-ка дальше о деле… Подклет, сени, терем, а жить-то где?¶

– Гм, жить… ишь, скорый какой! Хоромы в один сруб не ставятся! – Сучок, по-прежнему не глядя на Мишку, словно устыдясь проявленной слабости, снова принялся чертить. – Ставим рядом еще один сруб: подклет, клеть с горницами. Та и жить будешь: спать, трапезничать с семьей, добро хранить…¶

– Какое добро? – перебил Мишка. – Подклет же есть…¶

– А казну? А меха дорогие, да поволоки?[11] Сам не заметишь, как рухлядью обрастешь… еще и тесно станет! Вот тут-то и третий сруб пригодится!¶

– Третий? Да куда ж еще третий-то? – в очередной раз удивился Мишка.¶

– А туда, что у княгини-то свои сени есть! – наставительно поведал Сучок. – Поменее княжьих, сам собой, но тоже немаленькие. Там она и гостей привечает, и посетителей выслушивает, и с сенными боярынями… – Сучок, видимо сам для себя неожиданно, затруднился с разъяснениями – …ну, чего-то ж они там делают, с сенными-то боярынями, не просто же так они… Вот, значит… а матушке твоей надо же где-то с девками рукоделием заниматься! Ну, и прочее всякое такое.¶

– Понятно. – Мишка обреченно вздохнул. – не выйдет, значит, скромно.¶

– Даже и не надейся, боярич! Место власти скромным не бывает! – Сучок вдруг оживился и снова принялся черкать по земле. – Все это надо еще соединить лестницами, да переходами и украсить: наличниками, резными «полотенцами», причелинами, столбиками всякими, откосами… красиво будет, не то, что твоя казярма!¶

«Так вот почему ты не возмутился, что народ от основной стройки отвлечь придется! Красоту тебе создать хочется… тоже творческая личность…».

Квалификация артели Сучка была высокой – боярские хоромы были «сданы в эксплуатацию» во второй половине августа, и получилось, действительно, красиво! Конечно же, не обошлось без споров на грани скандала со старшиной плотников – если к требованию наладить отопление «по белому» Сучок уже как-то притерпелся, хотя и считал это чем-то вроде «архитектурного излишества», влекущего за собой напрасное разбазаривание дефицитных кирпичей и серьезное усложнение конструкции здания, то, например, сооружение прихожей, при наличии сеней, он воспринял просто как дурную блажь боярича.¶

Традиционный аргумент Сучка «так не строят» столкнулся с почти иррациональным неприятием Мишкой входа прямо с улицы. Все-таки, парадные сени, хоть и не княжеского масштаба, сочетали в себе функции кабинета, гостиной и совещательной комнаты, вход в которую должен был, в Мишкином понимании обязательно предваряться каким-то проходным помещением. Сломать сопротивление Сучка удалось, лишь обратившись к вопросу безопасности – придворные-то на гульбище не толпились, заходи, кто хочешь, и «нестандартную» горницу, где, по идее, было место секретарю или адъютанту, удалось «продать» старшине плотницкой артели, как помещение охраны. Под этот «проект» прошли и скамьи для ожидающих приема посетителей (как бы, для размещения охранников), поскольку по нормам XII века посетителям, в соответствии с их статусом, надлежало ждать вызова либо на дворе возле крыльца, либо на гульбище.¶

В этих-то хоромах Мишка и поселился с матерью и сестрами (что, естественным образом, породило к жизни женскую половину дома), сюда же вселили брата Сеньку, после того, как «детский десяток» перебрался в крепость, сюда же почти ежедневно наведывался Алексей (бывало и с ночевкой, но этого, как бы, никто не замечал).¶

Здесь же организовывались «семейные» ужины для отличившихся отроков, а под гульбищем, на неком подобии деревянного тротуара, стояли скамьи для вечерних посиделок с песнями (однажды отроки и девицы спрятались под гульбищем от дождика, а потом все так и осталось, сделавшись привычным).¶

Очень быстро Мишка убедился, что название «покои» тоже имеет совершенно конкретный практический смысл – обрести покой можно было только во внутренних помещениях. Хоромы, действительно, были центром общественной жизни, сопровождавшейся соответствующей суетой. Суету эту, Мишка, сам для себя, разделил на несколько частей. Первая – официальная. Стоя на крыльце Мишка принимал утренний развод и вечернюю поверку, а так же смену дежурных десятков. Принимал доклады, оглашал приказы и распоряжения, подводил недельные итоги соревнования между десятками и осуществлял прочие формальные публичные акты руководства Академией, а «на сенях» проводил заседания Совета Академии и «педсоветы» с наставниками.¶

Вторую составляющую суеты Мишка, про себя, поименовал «деловой». В терем постоянно перли посетители с делами самой разной степени важности. То являлась «шеф-повар» Плава и обрушивала на Мишку ворох кухонных проблем, то являлся с очередным скандалом Сучок (ну просто не мог он изложить даже простейший вопрос в иной, нежели склочно-пожарной тональности), то прибегал с подбитым глазом дежурный десятник и сообщал, что подрались силяжские с шеломаньскими (понимай: шестой десяток с девятым), наставники с дежурным десятком их угомонили, даже опричников звать не пришлось, но в темницу два десятка разом не запихнуть, да там, и без того, пятеро обретаются, то Роська «радовал» тем, что завтра ожидается аж семеро именин, но про одного святого из этой семерки он ничего отрокам рассказать не может и надо срочно скакать в Ратное к отцу Михаилу, то черти приносили «кинолога» Прошку, длинно и занудно живописующего прямо-таки непреодолимые трудности с выбором имени для недавно родившегося теленка… и прочие дела, делишки, делища!¶

Для третьей составляющей суеты Мишка названия так и не придумал – просто суета от постоянно мелькающих лиц, обрывков разговоров и вообще непонятно чего. На протяжении дня, обязательно находились поводы и причины заглянуть в хоромы у двоюродных братьев и крестников, на гульбище, после обеда, каждый день собирались и о чем-то толковали между собой наставники (другого места им не нашлось!), по подклету все время зачем-то лазали – плотники Сучка и строители Нинеи (слава богу, наверх не лезли), какие-то бабы и девки (и откуда их столько?) постоянно таскались на женскую половину дома, по горницам, наподобие привидения шастала Красава в компании Саввы… порой так и подмывало схватить какой-нибудь предмет поувесистей и вышибить всю эту публику на крепостной двор, сопроводив сие управленческое воздействие соответствующими высказываниями из арсенала ненормативной лексики. А потом поставить на входе караул и ввести пропускную систему.¶

Четвертая составляющая суеты была, и вообще, атас – женская! В самых неожиданных местах терема все время попадались девки с тряпками и вениками, какие-то другие девки носились туда-сюда с горшками, ведрами, кувшинами коробами и еще бог знает с чем, третьи девки (а может и те же самые?) таскались с подушками сенниками, одеялами и еще каким-то тряпьем, все это выбивалось, вытряхивалось, сушилось и проветривалось на солнце, время от времени, всю эту колготню, словно ледокол прорезал громко сопящий Простыня с каким-нибудь неподъемным сундуком в руках, а руководила всем этим непостижимым в своей скрытой логике процессом горластая баба, которую в глаза величали Лизаветой, а за глаза Керастью[12].¶

Девки то хихикали, то перекликались звонкими голосами, то, поодиночке, а случалось, и компанией, хныкали в уголках. Что-то где-то падало (порой и разбивалось), где-то лилась вода, где-то хлопали по выбиваемым сенникам палки, кого-то отчитывала Лизавета…¶

Однажды, Мишка, то ли со зла, то ли для эксперимента (сам не понял) высунулся из сеней-кабинета-гостинной и гаркнул во всю мощь голоса:¶

– А ну, тиха-а-а!!! Чапай думать будет!!!¶

Единственным результатом акустического воздействия было то, что боярича облаял Роськин щенок Ворон, по своему разгильдяйскому обыкновению, то ли прогуливавший занятия у «кинолога» Прошки, то ли смывшийся из вольера, и принимающий деятельное участие в коловращении людей и предметов в районе кухни.¶

Кухня в мишкиной «резиденции», вообще, была отдельной песней! Несмотря на то, что Мишка, как, впрочем, и все остальные, дома только ужинал, а в остальное время питался в трапезной вместе с отроками, а женский состав – в специальном помещении возле «гарнизонного пищеблока», на кухне что-то булькало и шкворчало уже с утра – в программу обучения «благородных девиц» входил курс кулинарии и консервирования – и Мишка сильно подозревал, что перенос этого учебного процесса в хоромы был вызван опасением массового отравления отроков, в случае попадания «учебных блюд» в общую трапезную. Однажды он даже решил, что его опасения подтверждаются самым ужасным образом – из кухни понесло запахом, не то, чтобы химии, но явно чего-то несъедобного. При ближайшем рассмотрении, выяснилось, что девки, под руководством Анны Павловны, красят на кухне нитки для вышивания.¶

Конечно же, во всей этой «суете сует и всяческой суете» ничего ужасного не было. Точно так же постоянно заняты были какими-то делами бабы и девки в лисовиновской усадьбе в Ратном, привычным было и то, что со всеми делами Воинской школы все шли именно к Мишке, хотя вопрос запросто мог решить Алексей, или кто-то из «Ближнего круга», не должна была пугать или удивлять и некоторая бестолковость всего происходящего – Академия дело новое, непривычное. Однако, как только Мишка заселился в терем, и все это сосредоточилось в одном месте… ох!¶

* * *¶

На следующий день после дуэли, Корней заявился в крепость в компании Бурея и старосты Аристарха. Появление на базе Младшей стражи обозного старшины и ратнинского старосты было более, чем показательным – если явился Бурей, то почти с уверенностью можно предсказывать: сидящего в темнице урядника Бориса ждет казнь.¶

С Аристархом было несколько сложнее. После обряда посвящения, Аристарх (в язычестве, как выяснилось, Туробой), против ожиданий, не оставил Мишку-Окормлю для приватного разговора, хотя это и напрашивалось само собой – ведь назвал же Аристарх-Туробой его своим преемником. Возможно староста приехал поглядеть, как Мишка «окормляет» Воинскую школу? Посмотрит, сделает какие-то свои выводы, а потом уже начнет посвящать в таинства Перунова братства?¶

Особо поразмышлять на эту тему Мишке не дал Корней. Выслушав, с недовольной миной на лице, рапорт, воевода буркнул в ответ нечто сердито-неразборчивое и, постепенно разгоняясь, словно самолет на взлете, начал:¶

– Порядка не вижу, усердия тоже! Бездельники, лоботрясы, ничего как следует делать не можете, а если можете, то ленитесь, пользуетесь, что пригляда за вами нет…¶

Далее последовал классический монолог из серии «начальственный разнос» – попреки и угрозы, перемежаемые руганью, без указания точной причины начальственного гнева. Объяснения последуют позже, когда руководство выпустит пар и отведет душу. До того – никакой конкретики, иначе начнут перебивать, оправдываться (не ровен час и оправдаются) и никакого облегчения души и разрядки эмоционального напряжения не получится.¶

«Чего он завелся-то так? Ну случилась беда, так виновные уже или наказаны, или воеводского суда ждут. Или еще что-то случилось, чего я не знаю? Так, вроде бы, ничего такого особенного не должно быть…».

Послушав дедовы излияния еще немного, Мишка слегка набычился и уставился в переносицу деду.¶

– …И школа ваша дерьмо, и наставники ваши засранцы, и… – Дед сбился с ритма. – Я сразу говорил, что толку не будет… Чего уставился?¶

– Не при ребятах. – Негромко ответил Мишка. – Зайдем в дом – хоть убивай, а ученикам, про то, что школа дерьмо, а наставники засранцы слушать незачем.¶

– Ты меня поучи еще, сопляк! – Чувствовалось, что дед уже «выпустил пар» – замечание прозвучало значительно тише и не так энергично. – Указывать он мне будет, что надо, что не надо… Воеводы хреновы… Коня кто-нибудь примет или мне до вечера тут?..¶

Коня, разумеется, приняли, дед шагнул, было, к крыльцу, но остановился.¶

– Кхе! Михайла… Это что, твой дом, что ли? Важнее дела на стройке не нашлось?¶

– Жилье боярича, начальника Воинской школы, господин сотник. – «Служебным» голосом отрапортовал Мишка. – Милости прошу, господин сотник.¶

– Жилье, едрена-матрена… Совсем тут обалдели… Аристарх, видал, а?¶

– Да-а, Кирюш… в Ратном-то у нас такого нету. А давай-ка внутри глянем!¶

– Ну, веди, – Коней как-то странно покосился на Мишку – воевода, едрена-матрена.¶

Сени-кабинет-гостинная тоже впечатляли. На выскобленных досках пола лежал четырехугольный светло-серый войлок с красными узорами (ковер был бы уместнее, но ковра не нашлось). Проконопаченные мхом бревна стен были скрыты плотно подогнанными, гладко струганными досками светлого дерева. Потолок, тоже досчатый, был побелен (Мишка, хоть и знал, что от ЗДЕШНИХ «осветительных приборов» потолок быстро закоптится, не смог отказать себе в этом удовольствии). От этого в парадных сенях было непривычно светло.¶

Посреди помещения, на войлоке стоял длинный стол, накрытый белой льняной скатертью, а вокруг него двенадцать стульев. На стеллаже, бывшем на самом деле шкафом, только без дверец, рядами стояла раскрашенная «под хохлому» посуда. На столе, между двумя пятисвечниками, лежал, тоже раскрашенный под хохлому, поднос, на котором стоял кувшин с квасом и лежал небольшой ковшик. Все это придавало горнице яркий, праздничный вид, а отсутствие стоящих вдоль стен лавок и сундуков добавляло простора.¶

– Михайла, – несколько оторопело произнес дед – да ты, как князь…¶

Мишка налил квасу в ковшик и с полупоклоном поднес деду.¶

– Испей с дороги, господин сотник.¶

Дед машинально принял ковш, выпил, но при этом слишком сильно наклонил посуду, и струйка кваса сбежав по бороде, испятнала лежащий на полу светлый войлок. Дед заметил свою оплошку, смутился и рассвирепел от этого снова.¶

– Совсем очумели, задрыги? Вы что тут устроили? С жиру беситесь! Князьями себя возомнили, боярами? Ты! – Дед попытался схватить Мишку за ухо, но внук увернулся, разозлив Корнея еще больше. – Ты для этого себе устиновых хлопов забрал? В роскоши жить захотел, сопляк?¶

Дед снова надвинулся на Мишку, но неловко зацепился протезом за край войлока и чуть не упал, подошедший сзади Бурей подхватил его и зловеще прохрипел:¶

– Не о том говоришь, Корней. – Потом поднял глаза на Мишку и, совсем уж по-звериному прорычал: – Ты, сопляк, почто убогую обидел?¶

– Какую убогую? – не понял Мишка, невольно пятясь.¶

В устах Бурея обида, нанесенная убогому, была самым страшным обвинением. Если и имелись у обозного старшины какие-то положительные человеческие качества, то, в первую очередь, это было сочувствие калекам и уродам. Впрочем, это могло быть и не сочувствие несчастным, а благовидный повод дать выход агрессии и злобе, но все Ратное знало, что натерпевшийся с детства Бурей, способен убить или изуродовать любого, кто позволял себе издеваться над ущербными. Скорее всего, именно из-за этого в Ратном совершенно не было распространены, в общем-то характерные для средневековья, развлечения за счет горбатых, хромых и прочих богом обиженных людей.¶

Сразу стало понятно, почему дед явился в Воинскую школу в таком взвинченном состоянии. Видимо Мишкины «доброжелатели» нашли способ подкинуть Бурею «дезу» о якобы нанесенной внуком сотника обиде кому-то из тех, кого Бурей считал своей обязанностью защищать, и обозный старшина явился «восстанавливать справедливость». Относительно того, как он это будет делать, Мишка никаких иллюзий не питал – запросто может и шею свернуть.¶

Дед, торопливо встал между Мишкой и обозным старшиной и заорал на внука:¶

– Зачем Ваську украл?!¶

– Какую Ваську?¶

– Глухую! Хватит придуриваться! На кой тебе глухая здалась, совсем тут одурел?¶

– Она сама пришла, деда, я забыл совсем…¶

– Не врать! Девки сами за десяток верст не приходят.¶

– Сама пришла, деда…¶

– Врешь! Видели тебя! Где девка?¶

– В лазарете она, у Юльки.¶

– Ага! Значит, здесь! Почему в лазарете? Бил?¶

– Нет, в речке чуть не утонула.¶

Дед собрался еще что-то сказать, но над его плечом появилась лапища Бурея и потянулась к Мишке.¶

– Да погоди ты, Бурей…¶

Дед уперся спиной в грудь обозному старшине, пытаясь остановить того, войлок под протезом сдвинулся, Корней опять чуть не упал, но успел ухватиться за Бурееву лапищу и повиснуть на ней всем весом. Мишка отскочил за стол и выпростал из-за пояса кистень, хотя прекрасно понимал, что против этой разъяренной горы мышц шансов у него нет ни малейших. Шансов как-то оправдаться, впрочем, тоже – Бурей просто-напросто не станет ничего слушать. Да, «доброжелатели» знали, что делали.¶

– Г-р-р.¶

Бурей с утробным рыком пытался стряхнуть с одной с руки Корнея, а другой дотянуться до Мишки, но длины даже его лапищи для этого не хватало. Что-то было не так – какая-то фальшь, наигранность…¶

«Скалится, рычит, но стоит на месте, хотя отпихнуть деда или просто протащить его следом за собой, для такого бугая, не проблема. Только пугает? Но дед-то удерживает его на полном серьезе, изо всех сил. Боится, что этот урод заиграется и поломает меня по-настоящему? Что ж делать-то? Притвориться, что напугался? Так меня и на самом деле жуть берет…».

Ничего придумать Мишка не успел – от двери раздался голос Алексея:¶

– А ну, не тронь парня! Он правду говорит!¶

– Г-р-р. – Бурей лишь мотнул головой, как собака отгоняющая муху.¶

Ш-ш-ших – звук извлекаемого из ножен меча прозвучал как-то очень отчетливо, а Алексей, поигрывая обнаженным клинком, позвал:¶

– Эй, уродище!¶

Назвать Бурея в лицо уродом – это было даже не легкомыслием, а натуральным безумием, сопровождающимся тягой к суициду. Игры (если, конечно, это были игры) мгновенно кончились – никакого рычания, жутких гримас и вытянутых рук со скрюченными наподобие когтей пальцами. Обозный старшина легко и бесшумно, словно балерина, развернулся на сто восемьдесят градусов, пригнулся, так, что горб выпятился вровень с головой, слегка развел лапищи в стороны и уставился на Алексея налитыми кровью глазами.¶

Старший наставник Воинской школы встретил его взгляд, не то, чтобы спокойно, а так, как смотрят на быка, перед забоем на мясо. Было понятно, что он совершенно точно знает, как и чем встретить это гориллообразное чудище, сохраняя за собой свободу выбора: убить, искалечить или только оглушить. Опыт есть опыт – во времена его «гуляний» по степи во главе отряда отморозков, Алексею, наверняка попадались всякие «оригиналы», возможно и почище Бурея. Случались, наверняка, и конфликты, но, поскольку Алексей был жив…¶

Обозный старшина чуть качнулся вперед, старший наставник Воинской школы синхронно сделал маленький шажок назад. Это было не отступлением, а занятием более выгодной позиции – теперь Бурей мог переть только прямо через дверь, а Алексей, оказавшись в прихожей, обрел свободу маневра и мог уклониться в любую сторону. Бурей снова чуть сдвинулся вперед, его противник не шелохнулся, лишь негромко, но очень внятно произнес:¶

– Развалю. До жопы.¶

И это тоже не было ни угрозой, ни предупреждением, а лишь озвучиванием намерений. Если в Преисподней есть диспетчер, то именно таким тоном он должен сообщать, в какой из кругов ада направляется очередной грешник.¶

«Вот он – настоящий ужас! Ни рев, ни зубовный скрежет, а почти безжизненный, лишенный малейшей эмоциональной окраски голос – функциональная готовность машины, даже не для убийства, а для технологичной «переработки» живых людей в трупы. Умеет Алексей пугнуть, и страшнее, чем у Бурея выходит, но только для тех, кто понимает. О тех же, кто не понимает, говорить, скорее всего, надо в прошедшем времени. Но Бурей-то не дурак…».

Если Бурей что-то и понял, то его это не остановило. Обозный старшина опять мягко и совершенно бесшумно переступил вперед и пригнулся еще больше, готовясь к прыжку.¶

– Пр-р-рекратить!!! – Дед тоже цапнул рукоять меча, но не стал его обнажать, а изо всех сил толкнул Бурея плечом в бок. Казалось, что с таким же успехом он мог бы толкать, например, печку но старый вояка свое дело знал – толчок пришелся как раз на момент начала прыжка, и Бурей, метнувшийся вперед со звериной стремительностью, не попал в дверь, а с маху приложился об косяк, так, что стена возле дверного проема издала крякающий звук. – Прекратить!!! Обоих урою!!!¶

Никакой реакции на угрозу. Бурей завозился, поднимаясь на ноги, а Алексей шагнул из сеней, занося меч для удара. Дед выхватил оружие и парировал удар старшего наставника, но, как оказалось, это был, всего лишь, отвлекающий маневр – нога Алексея врезалась в голову обозного старшины и тот осел кучей дикого мяса обратно на пол.¶

– Все, Корней Агеич. – Алексей со стуком вдвинул меч в ножны. – Я, бывало, и не таких в разум приводил. Чем страшнее выглядит, тем хуже боец – нет привычки на равных драться, заранее напугает, а потом делает, что хочет. Это же чудище, наверняка, ни разу в жизни никто и не бил как следует.¶

– Едрена… – Дед упер меч в пол и навалился на него, как на трость. – Леха, он же тебе этого ни в жизнь не простит.¶

– А и не надо! – В голосе Алексея не было ни лихости, ни бахвальства. – Он же – как зверь, а зверю достаточно один раз показать, кто сильнее, потом только спиной поворачиваться не надо, спереди не нападет. А ты – молодец, – Алексей одобрительно кивнул Мишке – не испугался. Только про меч, я гляжу, опять забыл? И встать надо было подальше от стола, ручищи-то у него длинные. Или ты по рукам бить собирался? Тогда зря, он тебя и сломанной рукой достал бы – зверь в ярости боли не чует… человек, впрочем, тоже.¶

Мишка совершенно не представлял себе, в какое место он собирался бить Бурея и сумел бы махнуть кистенем вообще. Он машинально кивнул, в ответ на слова наставника, но внимание его было приковано к Аристарху, стоящему за спиной Алексея. Вернее, не к самому старосте, а к кривому восточному кинжалу в его руке.¶

«Кого он резать собирался Алексея или Бурея? Если бы Алексей ушел с линии броска, то Бурей вылетел бы прямо на Аристарха и… что бы было? Не о том думаю, надо как-то от обвинения отмазываться, сейчас это чудище очнется… и Алексей его прикончит. Нет, надо дело как-то миром заканчивать».

– Деда, а девку-то я и вправду не крал.¶

– А? Какую… Тьфу, едрена-матрена! С ума с вами сойдешь!¶

– Так все и было, Корней Агеич, – подтвердил Алексей – девка сама пришла, пустилась вплавь через речку и чуть не утонула. Дозорный с вышки ее увидал, поднял шум, два десятка, что на стрельбище были, кинулись спасать, еле выудили. А Михайла в это время рядом со мной стоял, как раз гонца к тебе отправляли…¶

– Да что ты несешь? – перебил Корней. – Его видели!¶

– Плюнь в глаза тому, кто сказал, Михайла из крепости не отлучался, а как девка реке бултыхалась куча народу видела.¶

– Кхе…¶

– У-у-м-м – Бурей со стоном заворочался на полу.¶

«Вот это да! Не башка, а танковая башня, без гранатомета и не подходи. И что сейчас будет?».

– Ну-ка, пустите меня. – Аристарх протиснулся мимо Алексея в сени и присел на корточки возле Бурея. – Серафим, слышишь меня? Эй, Серафим, глаза-то открой.¶

– Г-р-р…¶

– Серафим, объяснилось все, не виноват Михайла. – Продолжал внушать Аристарх – Жива, здорова Васька, никто ее не обижал. Слышишь, Серафим?¶

– У-у-м-м… Корней, чем это ты меня?¶

Алексей хитро подмигнул Мишке, а дед удивленно вскинул головой, но тут же сориентировался:¶

– А не балуй, Буреюшка! Ты зачем сюда пришел, правду узнать или смертоубийство творить?¶

– У-у-х! – Бурей ухватился за дверной косяк, так, что тот затрещал, и поднялся на ноги. – Ну, Корней, ты старый, старый а… аж в ушах звенит!¶

– А я и говорю: не балуй! Вас в строгости не держать, так вы и совсем от рук отобьетесь.¶

– Серафим, – встрял Аристарх – пойдем на Ваську посмотрим. Сам убедишься: жива, здорова, никто ее не обижал.¶

«А почему девку Васькой называют? А-а, наверно Вассой зовут! М-да, сэр Майкл, а не надоели ли вам, сюрпризы? Как лорд Корней тогда изволил выразиться: «Что-то вокруг тебя, Михайла, всякая дурь происходит»? Только, вот беда, не сама эта дурь произошла, подставил меня кто-то опять, и я догадываюсь, кто именно».

Блуждающий взгляд Бурея наткнулся на старшего наставника Воинской школы и в горле обозного старшины снова заклокотало рычание:¶

– Леха, гляди, в другой раз Корнея рядом может и не случится…¶

– Договорились. – Покладисто отозвался Алексей – Заходи, если что.¶

– Где Васька? – рявкнул в ответ Бурей.¶

– Пойдем, Серафим, пойдем. – Аристарх подхватил обозного старшину под руку. – Здесь она, недалече. Михайла, показывай.¶

Идти было недалеко – вход в лазарет находился в торцовой стене казармы, в проходе между ней и домом Мишки. Юлька и Матвей мирно сидели рядышком на лавочке возле крылечка. Матвей был в кольчуге и подбрасывал в руке кинжал – указание сотника Корнея об обучении «фельдшера» военному делу выполнялось неукоснительно. Юлька же явно маялась бездельем, прислушиваясь к чему-то, происходящему внутри лазарета и кривя рот в усмешке. Увидев подходящую к ним «группу руководящих товарищей», оба вскочили и вежливо поздоровались.¶

– Здравствуй, девонька, – отозвался за всех Корней – Васька глухая у тебя?¶

– У меня, Корней Агеич, только она уже не глухая, все слышит.¶

– Неужто вылечила? – неподдельно изумился воевода.¶

– Сама вылечилась. Чуть не утонула же, а со страху, случается и обезножившие ходить начинают, и немые голос обретают.¶

«Ну да, стресс, шок… Нинеино внушение и вышибло, как пробку. Нет, сегодня точно день сюрпризов!».

– Кхе! Слыхал, Бурей? Она еще и вылечилась, а ты-то раскипятился…¶

– Г-р-р, хм…¶

– А чего это вы с Матюхой здесь сидите? – заинтересовался дед – Больных, что ли нет?¶

– Больные-то есть, Корней Агеич. – Юлька снова покривила рот в усмешке. – Только из-за нашего чудотворца нам пока здесь ждать приходится. – Лекарка указала глазами на Мишку и сочла нужным пояснить: – Васька, как очухалась, сразу же и обрадовала: слух, говорит, к ней вернулся, как только Минька на нее свою рубаху надел. Он, мол, и раньше чудеса творил – с тетки Татьяны порчу снял, демонов из покойников изгнал, а теперь, вот, и еще и это. Ну а святоша наш…¶

– Урядник Василий! – поправил Юльку Матвей.¶

Юлька раздраженно дернула плечом и продолжила:¶

– А Роська и обрадовался! Боярич наш, говорит, избран быть орудием в деснице Божьей, радуйтесь, православные, сие – знак свыше для всех нас! Ну, не придурок, а? Вот, приперся недавно, теперь «лечит».¶

Юлька приоткрыла дверь в лазарет и оттуда донесся вдохновенный голос Роськи:¶

– … помозите нам, беспомощных заступницы. Гнев праведный, движимый на ны за беззакония наша, отвратите от нас вашим ходатайством у престола Судей Бога, Ему же вы предстоите на небеси, святые праведницы…¶

– Вот так и лечим. – Юлька захлопнула дверь. – Сейчас все здоровенькими выбегут, а нам с Мотей и заняться нечем станет.¶

– Не богохульствуй, Иулия! – наставительно изрек Аристарх – От святой молитвы никому еще худа не было!¶

«Во, дает Туробой! Блин, или у вас глюки, сэр, или… даже не знаю, что и сказать! Жрец Перуна жрицу Макоши в христианском благочестии наставляет! Ни одного театра на Руси еще нет, а фарс разыгрывают, ну прямо народные артисты!».

Ратниский староста собрался, было, сказать еще что-то нравоучительное, но Бурей, отодвинув его ручищей, обратился к Юльке сам.¶

– Матушка твоя велела спросить: справляешься ли и не нужно ли чего из лекарств?¶

Мишка от изумления раскрыл рот – Бурей говорил с Юлькой ласково! Настолько, насколько, конечно, его глотка была способна производить звуки, свидетельствующие о добром расположении к собеседнику, а Юлька – язва и скандалистка – отозвалась голосом «послушной девочки»:¶

– Благодарствую, дядька Серафим. Поклон матушке передай, скажи, что справляюсь и ничего не нужно, трудных больных нет.¶

«Охренеть и не жить! Вы, кажется, в сумасшедший дом собирались, сэр? Не спешите, сие богоугодное заведение пребывает вокруг вас повсеместно, ежечасно и всякообразно, функционируя на полную мощность! А если серьезно, то ни хрена-то вы в ЗДЕШНЕЙ жизни за четыре года не разобрались, хоть и беретесь других поучать!».

– Угу. – Прогудел Бурей. – Ваську-то выведи, сам глянуть хочу.¶

Юлька скрылась за дверью, и через краткое время на крылечке появилась, подталкиваемая в спину лекаркой, Васса. Потупив взор она тихонечко спустилась по ступенькам и, подняв глаза, испуганно ахнула, узрев прямо перед собой жуткую рожу Бурея. Шарахнулась в сторону, ударилась об Аристарха и отлетела прямо в руки Мишке.¶

– Г-р-р. – Бурей, хоть и привыкший к тому, как реагируют неподготовленные люди на его внешность, был явно раздосадован – кои-то веки собрался доброе дело сделать, и одни неприятности. – А ну, не лапай девку! – рявкнул он на Мишку.¶

– Батюшка боярин! – вдруг заголосила тоненьким голосом Васса – Не беглая я, не серчай, дозволь прислугой у Михайлы Фролыча остаться! Я ему по гроб жизни благодарна буду, верной рабой стану, дозволь остаться!¶

– Кхе! – Дед явно не ожидал такого поворота событий.¶

– Незачем! – вдруг вызверилась Юлька – Нечего этой соплюшке…¶

– Кхе! Буреюшка, гляди, как все обернулось, а мы-то с тобой… Кхе!¶

– Гы-гы-гы! – оценил юмор ситуации Бурей – А ты говорил… ох! – Бурей приложил ладонь к ушибленной голове – А ты говорил, что девки за десяток верст не бегают!¶

– Но Михайлу-то видели! – внес долю здравомыслия в разговор Аристарх. – А скажи-ка, девонька, кто тебя надоумил самой сюда идти?¶

– Боярыня Листвяна… Ой! – Васька испуганно зажала себе обеими руками рот.¶

– Что?!! – Мишка и сам не заметил, как у него вырвалось это восклицание¶

– Какая боярыня?!! – одновременно с Мишкой возопил дед.¶

Все, не сговариваясь перевели взгляды с Васьки на свекольно покрасневшего Корнея.¶

– Ты… Ты чего несешь, дура!!! – Корней бешено выпучил глаза – Да я тебя…¶

Он схватился за рукоять меча и грозно двинулся на Ваську, та пискнула и спряталась за Мишкиной спиной.¶

– Гы-гы-гы! – Бурей аж колыхался от смеха всей своей несуразной тушей. – Боярыня! Гы-гы-гы! Старый конь борозды не испортит!¶

– Хе-хе-хе! Седина в бороду – бес в ребро! – начал было вторить обозному старшине Аристарх, но взглянув на Корнея, осекся.¶

Сотник, еще больше покраснев (хотя, куда уж больше?), растерянно топтался на месте, не зная как себя вести – ну не рубить же, в самом деле глупую девчонку?¶

Дед в глупом положении, над ним смеются, а сам он смущен и растерян, ничего подобного Мишка никогда не видел и даже не предполагал когда-нибудь увидеть. Обернувшись, он ухватил Ваську за ухо, вытащил ее из-за своей спины и, сам не замечая, что копирует тон и голос сотника, рявкнул:¶

– А ну, говори: от кого про боярыню слыхала?¶

– Ой, я не хотела… Михайла Фрол…¶

– Говори! – снова прикрикнул Мишка.¶

– От девок… на кухне…¶

– Что болтали?¶

– Что, если мальчик будет…¶

– Ну! Дальше!¶

– То боярин зимой… – Ноги у Васьки начали подкашиваться, и Мишка, отпустив ухо, подхватил ее подмышки.¶

– Гы-гы-гы! – Бурей от хохота начал приседать, одной рукой держась за голову, другой, пытаясь ухватиться за плечо Аристарха. – Корней, я сватом буду!¶

– Запорю!!! – Завопил, срываясь на визг, дед. – Языки вырву!!! Суки!!! Бл…ди!!! На кол всех!!!¶

Васька закатила глаза и обвисла в Мишкиных руках мешком, Юлька и Матвей стояли разинув рты, а из дверей лазарета высунулась недоуменная физиономия Роськи. Бурей все-таки шлепнулся задом на землю и, обхватив голову обеими руками, трясся от хохота.¶

Лицо у деда побагровело, глаза налились кровью, на лбу вздулись жилы. Надо было принимать срочные меры и Мишка заорал, что было мочи:¶

– Васька помирает!!!¶

Васса действительно висела у него на руках, как тряпка. Все, кроме сидящего на земле Бурея, кинулись к девчонке, Мишка спихнул ее на руки Матвею и ухватив Юльку за косу, прошипел ей в ухо:¶

– Деда сейчас удар хватит, отвлеки, как-нибудь.¶

Чего не отнять было у Юльки, так это мгновенной реакции и находчивости.¶

– Мотька, забирай ее! – скомандовала лекарка своему помощнику и, повернувшись к деду, заголосила, уперев руки в бока: – Вы что, с ума все посходили?! Девку только вчера, чуть не с того света вытащили! Добить ее хотите?¶

– А? – Дед окончательно растерявшись, даже не обратил внимания на то, что текст, адресованный, вроде бы, всем, выкрикивается в лицо ему персонально. – Чего?¶

– На девку! С мечом! – Юлька обличающе указала на дедову руку, все еще сжимающую рукоять оружия, и перешла уж и совсем на скандальный вопль взбеленившейся бабы: – Воевода!!! С кем воевать собрался?!!¶

Ростом едва по грудь сотнику, Юлька поперла на Корнея, как теща на непутевого зятя, явившегося домой поддатым.¶

– Ты чего, очумела? – пробормотал дед, невольно делая шаг назад и отдергивая руку от рукояти меча.¶

– Это вы все тут очумели со своими железками! – продолжала напирать Юлька, выпятив вперед, скорее воображаемый, чем имеющийся в наличии, бюст – Постыдились бы! Из-за бабьей трепотни за оружие хвататься! Подумаешь, девки на кухне сплетничают! Я тебе еще и не такое сейчас расскажу, так ты что, лазарет на щит брать будешь? Давай, поднимай сотню в седло!¶

– Да погоди ты, Настена… тьфу, Юлька…¶

«Есть! Ну артистка, ну, талант!»

Действительно, Юлькин метод подействовал – багровость с лица деда начала постепенно сходить. Словно по заказу, из дверей лазарета высунулся Матвей с выпученными глазами и заорал:¶

– Юлька, скорей! Ей совсем худо!¶

Получилось у Матвея не очень натурально, артистизма ему явно не хватало, но публика была не в том состоянии, чтобы это заметить.¶

– Помрет, на вас на всех грех будет! – выдала Юлька последний «залп» и скрылась за дверью лазарета. Аристарх сунулся было следом, но дверь распахнулась сама, и из нее, прямо на старосту вылетел Роська, похоже, выставленный на улицу пинком под зад. Вслед ошарашенному Роське донесся грозный голос Матвея:¶

– Нельзя, снаружи ждите!¶

– Едрена-матрена… – Дед обвел присутствующих взглядом, в котором растерянность начала снова сменяться злостью.¶

«Ну, сэр, готовьтесь. Сейчас Их Сиятельство будет стравливать давление руганью, и, конечно же, главным виноватым будете вы».

Однако, на этот раз, Мишка ошибся – сотник остановил свое внимание на все еще сидящем на земле Бурее.¶

– Ты чего тут расселся, бугай? Из-за тебя все!¶

– М? – удивился обозный старшина.¶

– Чего мычишь?! Кто орал, что убогую обидели?¶

– Дык… кто ж знал? – Бурей с кряхтением начал подниматься с земли. – Опять же, дозорный…¶

– Что, дозорный?! Он человека ночью видел, но не говорил же, что Михайлу!¶

– Ну, не знаю… гонец от Лехи к тебе прискакал, все и подумали…¶

– Не «все подумали», а ты подумал!¶

– Ты, Корней, говори, да не заговаривайся! – вступился за обозного старшину Аристарх. – Про то, что ночью у лаза через тын человека видели, тебе дозорный сказал, про то, что с утра девки на месте не оказалось, ты сам узнал, а Бурей тебе передал только то, что бабы у колодца трепали. И то, не сам по себе, а когда ты сказал, что тебя в крепость зовут.¶

– Ага! Я тебе так и сказал: «Если»… – Бурей с кряхтением поднялся с земли и продолжил: – «Если, бабы правы, то наверно Алексей тебя из-за девки вызывает». Так я тебе сказал? Так! А ты сказал, что сопляку надобно мозги вправить. Вот я и подумал…¶

Что подумал Бурей осталось неизвестным, дед, набрав в грудь воздуха он заорал в полный голос:¶

– Орясина!!! Облом неприбранный!!! У тебя место-то, которым думают, есть?! Оглоблю тебе в сраку, чтоб не чесал, где не надо! Думал он, осел иерихонский! Боров драный, поперек и наискось с левой стороны, в дух, в нюх, в потроха, в…¶

Монолог у деда получился пространный, экспрессивный и образный – на уровне боцмана с фекального лихтера. Бурей только невнятно мычал и время от времени хватался за ушибленную голову, Роська, несмотря на всю свою набожность, шокирован не был, а прислушивался, кажется, с интересом, видимо сравнивая ладейную и кавалерийскую школы «ораторского искусства», а Аристарх млел, словно меломан на концерте органной музыки. Наконец, дед не то иссяк, не то просто утомился. Выдав заключительный аккорд «цитатой из Мишки»: «Козлодуй!!!» – он умолк и с чувством плюнул Бурею под ноги.¶

Аристарх издевательски-растроганно вздохнул и умилился:¶

– Ну, до чего же душевно излагаешь, Корнеюшка, Златоуст ты наш, Баян!¶

– Сам ты Баян! – отлаялся дед, но уже без прежней страстности – Роська, а ты чего вылупился? Пшел вон!¶

Роську словно ветром сдуло.¶

«Приехали «спасатели». МЧС, мать их в маковку. Нет, надо с этим цирком закругляться. Дед душу отвел, на второй заход у него, пожалуй, пороха не хватит, пора кончать».

– Деда, а мы ведь тебя вовсе не из-за Васьки вызывали, я же не знал, что я ее украл.¶

– Гы-гы-гы! – снова развеселился Бурей.¶

«Да что ж этого урода на хи-хи пробило-то? Алексей, что ли, так удачно ему по мозгам врезал?».

– Да знаю я! – Корней досадливо махнул рукой. – Доигрались, воспитатели, туды вас поперек. Пошли отсюда… в дом, что ли, расскажешь, как все было.¶

«Бери ложку, бери хлеб, собирайся на обед» – пропел над крепостью рожок Дударика.¶

– Чего это? – удивился Бурей.¶

– Обед. – Объяснил Мишка. – Милости просим отведать нашего хлеба-соли.¶

– Обед это хорошо! – Бурей почесал живот и задумчиво склонил голову, словно прислушиваясь к своему внутреннему состоянию. – В самый раз! Вот за обедом-то все и расскажешь. Веди!¶

Обед завершался вполне благостно. Отроки уже поели и ушли, кухонные девки убирали со столов, а Мишка еще сидел вместе с начальством и выслушивал пространные комплименты Корнея и Аристарха кулинарному искусству Плавы. Бурей, тоже изредка издавал одобрительное ворчание, хотя внимание его было, главным образом занято извлечением мозга из здоровенного мосла, преподнесенного ему в качестве десерта.¶

Никто, казалось бы не замечал того, что потчует начальственных гостей не сама Плава, в чей адрес отпускаются комплименты, а Анна Павловна.¶

«Просто необходимо отдать должное Леди Анне, сэр! Умна, несомненно, умна – вспомнила, что Бурей запорол насмерть старшую дочку Плавы по приказу лорда Корнея. Разумеется, никакими похвалами поварскому искусству это не компенсируешь, а потому, во избежание сюрпризов, отослала Плаву куда-то, и взялась командовать кухонными девками сама. Ну а с Листвяной, так и вообще, высший пилотаж! Это ж надо так подставить бабу, нацелившуюся занять вакансию свекрови! Вроде бы и появляется ваша, сэр, матушка в Ратном не чаще раза в неделю – по воскресеньям церковь посещает, а как слушок сумела запустить насчет «боярыни Листвяны»! Лорда Корнея чуть удар не хватил, он Листвяне теперь такую «боярыню» покажет – мама не горюй! А вы еще ей про информационные войны что-то там рассказывали! Смешно-с!».

Анна Павловна ласково кивала в ответ на похвалы и просила дорогих гостей еще немного задержаться, мол, как раз подходят пироги с малиной первого урожая. Мишку такой расклад вполне устраивал, поскольку после обеда по расписанию проводилась смена дежурных десятков. В крепости был воссоздан ритуал смены караула в Советской армии, а дед весьма скептически относился ко всякого рода строевым экзерсисам, исполняемым в пешем порядке и непосредственно не связанным с боевой подготовкой.¶

– Господин воевода, господин воевода! – раздался со стороны входа в трапезную голос. – Сучок с пришлыми работниками подрался!¶

Дед недовольно обернулся и только после этого, совершенно невпопад, последовала уставная формула:¶

– Господин сотник, дозволь обратиться! Дежурный урядник Антон!¶

«Почему Антон? Он же позавчера дежурил, следующее дежурство только через несколько дней. Поменялся с кем-то? Ага, Антоша, любишь на глазах у начальства вертеться? Еще один штришок к твоему портрету – штабным бы тебе быть. Впрочем, адъютант вам нужен, сэр Майкл, или не нужен? Тем более, что мысли о повышении урядник Антоний в вас уже возбуждал. Так, почему бы и нет?».

– Что значит подрался? Сразу со всеми? – осведомился Корней. – Хотя, этот может… Ну-ка, объясни толком: что случилось?¶

Нинея, как и обещала, после Велесова дня прислала на строительство крепости работников. Больше сотни. Мишка в это время был в походе за болото, но Кузьма, вместе с оставшимися наставниками подсуетился: разместил прибывших во второй казарме и устроил большую охоту, чтобы обеспечить дополнительную рабочую силу мясом. Охота удалась – сами работники исполнили роль загонщиков, а «нинеин контингент» смог попробовать свои самострелы в деле. И все бы было хорошо, но камнем преткновения стал скандальный характер старшины строительной артели Сучка.¶

Присланные волхвой работники строителями не были, а Сучок никаких скидок на отсутствие у них опыта делать не пожелал. И вот, как назло, именно в день приезда воеводы, артельный старшина достал-таки своим хамством работников и несколько «Нинеиных кадров» сноровисто настучали кулаками по разным частям Сучковского организма, а потом, видимо для охлаждения страстей, пустили его поплавать во рву с водой.¶

Место, правда, выбрали неудачно – в опасной близости к желобу, по которому вода поступала на колесо лесопилки. По счастью, затянуло в желоб только шапку, а самого Сучка вытащили на плотину караульные. Плотницкий старшина отплевался, утерся, и огласил окрестности зовом, который ни в какие времена не оставлял равнодушным ни одного русского мужского пола:¶

– Наших бьют!!!¶

Тут-то и выяснилось, что учеба в Воинской школе, все-таки, сделала свое дело. Несмотря на то, что ни одного из наставников поблизости не случилось, быстро сбившаяся в кучку плотницкая артель больше ничего предпринять не успела, оказавшись отрезанной от дреговичей дежурным десятком, грозно наставившим на плотников заряженные самострелы. Еще через минуту к дежурному десятку присоединились опричники под командой Дмитрия, на всякий случай взявшие на прицел и дреговичей, особой агрессии, впрочем, не проявлявших.¶

Пока конфликтующие стороны испытующе глядели друг на друга, не решаясь предпринять какие-либо конкретные действия, в крепость вбежал виновник происшествия – Сучок – но, не успев ничего сказать или сделать был сбит с ног конем Мефодия и чуть не затоптан конями десятка Варлама, с которым Мефодий проводил занятия неподалеку от моста через ров.¶

Никто из наставников все еще не появился, Мишки тоже не было, и инициативу взял на себя Дмитрий, показав, что жизненные уроки (свои и чужие) не прошли для него даром.¶

– Закуп! – заорал он на мокрого и грязного, чудом избежавшего смерти под копытами, Сучка. – Как посмел на вольных людей руку поднять?!¶

Сучок замер на четвереньках, так и не успев подняться на ноги, над крепостью повисла настороженная тишина. Дмитрий с опаской покосился на плотников – не собираются ли те защищать своего шефа, и скомандовал, указывая на плотницкого старшину:¶

– Младший урядник, Филипп! Взять! В темницу его! – Обвел взглядом всех собравшихся и заключил: – Все по местам, ждать решения господина воеводы! Хоть один в драку полезет, прикажу стрелять!¶

– Сучок живой, не покалечен? – деловым тоном осведомился у Антона дед.¶

– Так точно! Живой. – Бодро отрапортовал Антон. – Артельщики с пришлыми чуть стенка на стенку не пошли, но мы их самострелами пугнули и развели, а Сучка старшина Дмитрий приказал в темницу посадить.¶

– Кхе! Молодцы!¶

– Рад стараться, господин воевода!¶

– Сучка оставить в темнице, Дмитрию присматривать за порядком. – Распорядился Корней. – Мы здесь закончим и придем. Ступай.¶

– Слушаюсь, господин воевода!¶

– Кхе! Доигрался лысый дурень. Что делать станешь, Михайла?¶

– Я уже сделал все, что мог, пока Нинея работников не прислала, Сучок себя прилично вел. Знаешь, деда, наверно, надо уже твою власть употребить – и для дреговичей, и для артельщиков твое слово весомее будет.¶

– А сам, значит, ничего измыслить не можешь? – дед насмешливо прищурился. – Что ж так?¶

– А вот так, – Мишка сожалеющее вздохнул и развел руками – моего внушения ему только на пару дней хватает, а потом опять начинается. Может ты его на дольше угомонить сможешь?¶

– Кхе! Ладно, разберемся.¶

Как Корней разбирался с Сучком никто не видел, но из темницы плотницкий старшина вышел тише воды и ниже травы, скособочившись и прижимая ладонь к правому боку. Выражение лица он имел совершенно несчастное, даже лысина не блестела на солнышке, словно припорошенная пылью. Гвоздь тут же повел его под руку в плотницкое жилье, а Нил отправился на кухню, добывать у Плавы нечто жидкое, согревающее душу. Экспедиция имела реальные шансы на успех, поскольку по крепости уже давно ходили слухи о благосклонности шеф-повара Младшей стражи к «специалисту по оборонным сооружениям».¶

Глава 2¶

Следующий день в крепости начался с казни. Никакой особой судебной процедуры для урядника Бориса сотник Корней организовывать не стал. Просто объявил выстроенному на берегу Пивени личному составу, что за покушение на жизнь боярича Михаила, урядник Борис прямо сейчас будет казнен и пояснил, что казни острым железом он, не будучи ни воином ни зрелым мужем, не достоин.¶

Возле парома, лежа одним краем на низком берегу, притулился плот, на плоту были укреплены два столба с перекладиной, а с перекладины свисала веревка с петлей.¶

«Так вот куда Бурей вчера отлучался – Сучку виселицу заказывал! Дед заранее все решил, а о том, что к несовершеннолетним смертная казнь применяться не должна, ЗДЕСЬ ни у кого и в мыслях нет. В том числе и у вас, сэр, не сочтите за попрек, подобная мысль даже не возникла, когда вы Амфилохия убивали».

Бурей вывел на берег Бориса со связанными за спиной руками, подталкивая в спину, провел через паром и вытолкнул на плот. Парень озирался, словно не понимая, что происходит, или не желая в происходящее верить, так, кажется, и не поверил до самого конца, во всяком случае, обреченным он не выглядел. Может быть, надеялся, что только пугают? Обозный старшина поставил его прямо под веревкой, сноровисто связал ноги и вопросительно уставился на Корнея и Мишку, возвышавшихся в седлах позади строя учеников Воинской школы.¶

– Командуй. – Негромко произнес сотник.¶

– Деда, я…¶

– Командуй, говнюк! – зло прошипел дед, толкая внука локтем в бок. – Я за тебя вершить должен?¶

«Господи! Как командовать-то? Нет, ну нельзя же так…».

Получив еще один толчок в бок, Мишка все же поднял руку и махнул ей в сторону плота с виселицей. Бурей недоуменно дернул головой и снова уставился на деда с внуком.¶

– Голосом! – снова зашипел дед. – Давай, Михайла! Пусть это угребище хоть раз ТВОЙ приказ выполнит.¶

Мишка прокашлялся и, сам не замечая, что до боли вцепился пальцами в поводья, вытолкнул из глотки, царапнувший наждаком, крик:¶

– Исполнять!¶

Бурей снова недоуменно дернул головой, потом пожал плечами и обхватив Бориса одной рукой поперек туловища, приподнял парня, а другой накинул ему на шею петлю. Еще раз оглянувшись на всадников, отпустил приговоренного и отступил на шаг назад. Борис, выпучив глаза и синея лицом, забился в воздухе. Молодое, здоровое тело не желало умирать, изгибалось, дергалось, раскачивалось, казалось, что эти конвульсии длятся уже вечность и никогда не закончатся.¶

– Бурей!!! – Хлестнул над головами дедов окрик.¶

Горбун слегка присел и по-обезьяньи подпрыгнув, обхватил тело Бориса руками и ногами, повиснув на нем всей тяжестью. Мишке послышалось, что даже сюда – метров за пятнадцать-двадцать – донесся хруст шейных позвонков.¶

«Господи, сейчас голова оторвется… Да что ж он творит!».

Бурей припал ухом к спине повешенного, как будто прислушиваясь к тому, как из тела уходят остатки жизни. Глаза закрыты, рот ощерен – урод наслаждался!¶

– Бурей!!! – Только после того, как палач отпустил тело казненного, до Мишки дошло, что кричал не дед, а он сам. И, что самое удивительное, тон совершенно не соответствовал тому, что переживал Мишка – не истерический вопль (лишь бы прекратить кошмарное действо), а требовательный начальственный окрик.¶

Обозный старшина перескочил на паром, отвязал чалки, оттолкнул плот с виселицей и остался стоять, провожая его взглядом, казалось он вот-вот помашет вслед уплывающему мертвецу рукой, желая счастливого пути. Мишка оторвал, наконец взгляд от гориллообразной фигуры и посмотрел на «курсантов». Строя не было, на берегу топталась стоящая рядами толпа – кто-то согнулся в приступе рвоты, кто-то, похоже брякнулся в обморок и его поддерживали соседи, от того места, где стояли девки, донесся звук истерического рыдания.¶

Сатанея от собственного крика, Мишка заорал, что было мочи:¶

– Школа, становись! Равняйсь!¶

Какое там равнение! Толпа продолжала бестолково топтаться на месте, а девки, подгоняемые матерью, двинулись к мосту через ров, как отара перепуганных овец. Мишке вдруг, до дрожи в руках, захотелось пустить веером над головами длинную очередь из автомата, чтобы все попадали и, наконец-то, угомонились, а потом садить до полного опустошения рожка в горбатящуюся на краю парома уродливую тушу Бурея. В себя его привел очередной толчок в бок, сопровождающийся голосом деда:¶

– Очнись! Не слышат же тебя, дурила!¶

– Сейчас услышат…¶

Мишка соскочил на землю, взвел самострел, наложил учебный болт без наконечника и, найдя глазами спину Дмитрия, выстрелил так, чтобы удар пришелся тому по шлему вскользь. Дмитрий от неожиданности присел, потом оглянулся.¶

– Старшина Дмитрий!!! – заорал Мишка. – Куда смотришь?! Урядники команды не слушают!!!¶

Дмитрий понятливо кивнул и побежал вдоль строя, покрикивая и раздавая тумаки. Мишка вернулся в седло и снова скомандовал:¶

– Школа!!! Слушай мою команду!!! Кру-гом!!!¶

Повернулись. Почти все.¶

– Р-равняйсь!!! Смирно! Отставить! Кто там стоять не может? Вон из строя! Левый край, подравняться! Младший урядник Силантий! Ну-ка, дай этому оболтусу в ухо, чтобы в себя пришел! Равняйсь! Смирно! Нале-во! По местам занятий, шагом, ступай!¶

Пока «курсанты» уныло тащились мимо, Мишка, ощущая обожженным виском испытующий взгляд деда, сидел в седле выпрямившись, сохраняя спокойное, даже слегка надменное выражение лица, но как только рядом послышалось сопение Бурея, верхняя губа сама задралась, обнажая зубы, а рука зашарила в подсумке.¶

«Самострел взведен, сейчас я его… вон туда, где у всех людей переносица, а у этого Квазимодо яма. Черт… почему все болты без наконечников?».

– Ты с чего это, сопля мелкая, командовать взялся? – прохрипел Бурей, глядя в упор на Мишку.¶

– А с того, Буреюшка, – отозвался вместо внука дед – что Михайла тебя бояться перестал!¶

– Гы! Это что же, мне его теперь бояться?¶

– Бойся, Буреюшка, бойся. Не велел бы я Роське болты подменить, лежал бы ты сейчас мертвенький на бережку, с дырочкой в головушке буйной.¶

– И за что ж?– Бурей подбоченился и смерил сотника взглядом от копыт коня до головного убора. – За то, что твой приказ исполнял?¶

– За то, что с радостью, Буреюшка. За удовольствие, вишь, платить иногда приходится.¶

– Ну, так и вешал бы сам… со слезами.¶

Что-то в словах деда обозному старшине не понравилось. Очень не понравилось. Было такое ощущение, что короткая реплика Корнея имеет отношение к какой-то давней истории, которую Бурею вспоминать очень не хочется. Он, хоть и не опустил упертую в бок руку, утратил вызывающий вид, зыркнул глазами в сторону и совсем иным тоном спросил:¶

– Значит, все-таки вырастил Лиса, Корней?¶

Был в этом вопросе какой-то подтекст, как будто горбун говорил об ожидаемом, но очень нежелательном событии.¶

– Внука. – Поправил дед. – И не вырастил еще, а ращу. Внука, я тебе уже объяснял… Михайла! Не трожь кинжал! А ты, Буреюшка, ступай… обоз Младшей стражи проверь, что ли. Да построже там, только рукам воли не давай, хватит с тебя уже сегодня.¶

– Ну-ну, посмотрим.¶

Что собирался посмотреть обозный старшина, так и осталось неясным – то ли порядок в хозяйстве Ильи, то ли кого вырастил Корней. Бормоча себе что-то под нос, Бурей покосолапил в сторону крепости.¶

– Деда, откуда ты знал? – спросил Мишка, когда уродливая туша обозного старшины отдалилась на достаточное расстояние.¶

– Чего ж тут не знать? – дед вздохнул, перебирая поводья. – Поживешь с мое… Роську не ругай.¶

– За что ж ругать-то? Он твой приказ выполнил.¶

– А то я тебя не знаю! Кхе… Если не за исполнение приказа, так за то, что не предупредил, ругать будешь!¶

– Не буду. А почему Юлька с ЭТИМ, как с человеком разговаривала? И он с ней… ласково.¶

– Кхе! А я думал ты все про всех знаешь! Настена, когда-то это чудище разговаривать научила.¶

– Разговаривать?¶

– Ага. Он годов до восемнадцати половины букв выговорить не мог – больше фырчал да булькал, а она, дитем еще была, младше тебя, вылечила! Сам не видел бы, не поверил. Он ни «Ч» ни «Ш» произнести не мог – «Фы» получалось. А Настена взяла ложку, засунула ему черенком в пасть и говорит: «Скажи «Ать». А он: «Ачь» – и сам обалдел, впервые в жизни «Ч» сказал! Так постепенно и выучила. Он ее, с тех пор, чуть ли не матерью родной почитает, любого за нее порвет. И за дочку ее тоже. Не дай бог кому их обидеть!¶

– Непонятно как-то получается, деда. Настена все время вспоминает, как ее мать, по наущению попа сожгли, и боится, что и с ней такое же случиться может. А чего ей бояться, если у нее такой защитник?¶

– По наущению попа… А как ты думаешь, кого раньше слугой Нечистого посчитали бы, Настену или Бурея? То-то и оно! – Дед стащил с руки латную рукавицу, помассировал рассеченную бровь и неожиданно добавил: – Может быть, как раз ты его и убьешь… и рука не дрогнет, и совесть мучить не будет.¶

– Я?¶

– А кто, только что, то за самострел, то за кинжал хватался? Жизнь, она такая… не зарекайся.¶

Дед и внук помолчали, провожая глазами медленно уплывающий по течению плот.¶

– Кхе, завтра к вечеру до Ратного доплывет, если не застрянет где-нибудь.¶

– Да уж, увидят там зрелище. Представляешь, деда, как он выглядеть будет? Птицы расклюют, может быть, мелкое зверье доберется…¶

– Угу, под мостками не пройдет, зацепится, придется кому-то пропихивать…¶

– Так, может быть…¶

– Хватит языком трепать, делом надо заниматься! – Дед сердито посмотрел на внука и вдруг спросил: – Ты как по тревоге переправляться собираешься?¶

– Как переправляться? На пароме, еще две лодки есть.¶

– Ты чем слушаешь, Михайла? Я сказал: «по тревоге». У тебя на пароме сколько народу помещается? Человек тридцать? Это – если пеших и битком набить, а всадников не больше шести-семи. Телега только одна. Так сколько ты здесь возиться будешь, пока все переправятся? А я сказал: «по тревоге», значит, быстро!¶

– Да, это я не подумал, деда.¶

– Вот и думай! А я поехал.¶

«К чему это он? Думайте, сэр Майкл, коли приказано, лорд Корней просто так ничего не говорит. Сначала… сначала он про плот заговорил, мол завтра к вечеру… если не застрянет. Картинку в Ратном, конечно, узреют еще ту. А потом про переправу. Да, сэр, тут вы маху дали. Или мост строить надо, или брод искать. Рядом бродов нет, уже проверяли, придется на лодках вверх и вниз… Блин, на лодках! Ну дед!».

Мишка дал шенкеля Зверю и въехав на мост через ров, крикнул стоящему на страже «курсанту»:¶

– Где дежурный десятник?¶

– Только отошел, боярич, позвать?¶

– Зови!¶

Часовой сунул пальцы в рот и пронзительно свистнул.¶

– Все, больше смотреть не на что! Давайте все по местам! – донесся справа и сверху голос Нила.¶

Нинеины работники столпились на недостроенных стенах, чтобы поглазеть на казнь, и расходиться, похоже, не торопились.¶

«Однако же, неужели среди работников не было ни одного односельчанина Бориса? Семьдесят парнишек и больше сотни работников… и среди них ни одного знакомого или родственника, пусть и дальнего? Как же это Нинея так народ подобрала, Погорынье-то не беспредельно».

– Боярич! Дежурный урядник Климентий!¶

Клим явился на свист почти сразу, действительно был где-то недалеко.¶

– Пошли кого-нибудь или сам найди мне младшего урядника Нифонта и пришли сюда, – распорядился Мишка – я вон там ждать буду.¶

– Слушаюсь, боярич.¶

Мишка отъехал немного в сторону, спешился и принялся бродить по берегу туда-сюда.¶

«Так, так, так, сэр. Намекал на что-то лорд Корней, или у вас уже паранойя потихоньку развивается? То, что он втайне поклоняется Перуну и состоит в языческом братстве под псевдонимом «Корзень», для вас не секрет. Оставлять покойника на растерзание зверью и птицам не считают возможным ни христиане, ни язычники, правда хоронят по-разному. Мест для казни на Руси специальных не содержат, по крайней мере, вам, сэр, об этом ничего неизвестно. В общем-то, и не удивительно – по Русской Правде Ярослава Мудрого даже за убийство положен штраф, а не казнь. Казнят вообще редко и либо на льду, либо вот так, как сегодня на плоту. Вода скорбное место смоет и унесет, но это не значит, что покойника надо оставлять не погребенным. Вроде бы, все правильно».

– Боярич, младший урядник Нифонт по твоему приказанию явился!¶

– Значит так. Назначаю тебя урядником…¶

– Не хочу! – Нифонт отвел взгляд в сторону и набычился.¶

– Как это не хочешь?¶

– После этого, – Нифонт мотнул головой в сторону того места, где еще недавно стоял плот с виселицей – меня совесть заест. Получается, что я на чужой беде…¶

– Да? А кто, кроме тебя ребят от дури удержать сможет? Ну, называй имя!¶

– Не знаю… но урядником не буду, можешь меня, как Плоста…¶

– Дурак! Ты и так десятком командуешь – урядников, кроме тебя не осталось. Пока ты тут капризничаешь, плот все дальше уплывает.¶

– Что?¶

– Ты думаешь, я не знаю, что вы Пахома и Амфилохия по-своему, а не по-христиански обихаживали?¶

– Ну, обихаживали! Наказывай.¶

– Надо будет, накажу, а пока слушай приказ, урядник Нифонт.¶

– Да не буду я…¶

– Молчать, когда боярич говорит! Господин воевода попрекнул меня тем, что на пароме мы быстро, в случае нужды, на тот берег переправиться не сможем. Мост строить долго, значит, надо искать брод, хотя бы для конных. Приказываю тебе, урядник Нифонт, взять две лодки и отправить своих людей искать брод. На одной лодке вверх по течению, на другой – вниз. Сам поплывешь в той лодке, которая пойдет вниз. Понял меня?¶

– Слушаюсь…¶

– Я спрашиваю: ты ПОНЯЛ меня?¶

– Понял… – Нифонт, наконец-то, поднял глаза и глянул на Мишку в упор. – Так точно, боярич!¶

– Вот и ладно. К обеду постарайся вернуться и языком особенно не трепли. Исполнять!¶

На въезде в крепость Мишку перехватил Аристарх, почему-то верхом, словно уже собрался уезжать обратно в Ратное.¶

– Погоди-ка, Михайла, не торопись! Алексей с Ильей все, что надо, Корнею сами покажут и расскажут, а мне с тобой потолковать надо.¶

– Так может, присядем где-нибудь в сторонке? – покладисто предложил Мишка. – Чего посреди двора торчать?¶

– Да погоди ты присаживаться, едрен дрищ! – в тоне Аристарха прорвалось раздражение – Может быть, как раз ехать придется! Ну-ка, скажи-ка мне: как ты перед волхвой за трех покойников оправдываться собираешься?¶

– Никак не собираюсь! Воинское преступление в воинском поселении – мы в своем праве, а боярыню Гредиславу я уже давно упреждал: десятки собраны неверно, рано или поздно беда случится. Не вняла, значит теперь мы любые средства применять можем.¶

– Боярыня Гредислава… – Аристарх покривился, словно ему это имя чем-то сильно не нравилось. – А что, десятки и вправду неправильно собраны? Это ты сам решил или кто-то из старших подсказал?¶

– И сам решил, и наставники согласны. Алексей, Филимон, Глеб…¶

– Ладно, ладно… – староста жестом остановил перечисление и задал новый, совершенно неожиданный вопрос: – Почему волхва упорствует, как считаешь?¶

– Ну, тут только гадать можно…¶

– Так погадай! – тон Аристарха становился все более требовательным. – Давно бы уже задуматься пора: с чего бы это волхва опытным, воинам в воинских же делах, перечит?¶

– Я думаю, что раз каждый десяток в одном каком-то селище набран, то Нинея надеется их здесь выучить, а потом в каждом селище, выученных здесь воинов, наставниками сделать. Сразу десять обученных воинов с десятником… они же и сотню обучить смогут. Конечно, сотня получится не ратнинской чета, но все равно…¶

– М-да… – Аристарх был явно не согласен с Мишкиной версией, но спорить не стал, а заговорил, на первый взгляд, совершенно о другом: – Ты, вот, все время ждешь, когда я тебя Перуновой премудрости обучать стану. Что ж… вот тебе первый урок. Когда все дружно куда-то в одно место глядят, надо не туда же, куда и все, пялиться, а внимательно посмотреть на самих глядящих. Очень много полезного и интересного узреть можно.¶

«Угу, как в старом анекдоте: «Секс – сто долларов, наблюдение за чужим сексом – триста долларов, наблюдение за наблюдающим – тысяча». И причем здесь Перун?».

– Понимаю, что во время казни тебе не до того было, чтобы Нинеиных работников разглядывать, а я вот поглядел…… – Аристарх сделал паузу, словно ожидая от Мишки какого-то комментария и, не дождавшись, снова повторил недовольно-многозначительное: – М-да… едрен дрищ…¶

«Да что ж ему надо-то? Похоже, вы, сэр, в чем-то крепко обмишурились, и именно в ипостаси Окормли! Когда? В чем?».

– А скажи-ка мне, как ты мыслишь: – продолжил ратнинский староста – можно ли найти в Погорынье семь десятков отроков и более сотни работников, да так, чтобы они между собой не только знакомы не были, но даже и в каком-нибудь дальнем родстве не состояли?¶

«А ведь точно! Позвольте вам заметить, сэр, вы болван, и работать вам только кассиром в платном сортире! Нинеины работники на казнь, как на зрелище глазели – как будто Борис для всех совершенно чужим был, не только не родственник, но даже и не земляк!».

– Каюсь, батюшка Туробой, проморгал. Надо будет у Кузьмы спросить: привозили ли работники отрокам гостинцы от родителей, передавали ли…¶

– Не надо, – перебил Аристарх – я уже спрашивал. Не было ничего, как на чужих смотрели. Ребятишки, было, сунулись, видать лица знакомые увидали, но их тут же урядники окоротили, а где урядники оплошали, там Красава управилась. Мне Тит рассказал – как змея шипела, и отроки от нее, как от змеи шарахались. Вот так-то…¶

– Ничего не понимаю…¶

– Ой ли? Сам, ведь, то же самое творишь! – лицо Аристарха вдруг приняло такое выражение, что было совершенно непонятно: то ли он осуждает Мишкины действия, то ли одобряет. – Кто дело к тому ведет, чтобы отрокам прежнее житье скучным и серым показалось, чтобы будущее они себе мыслили только в твоей сотне? Не ты ли?¶

– Э-э… ну, так. Да… а Нинея-то тут причем?¶

– А всего-то и разницы между вами, что ты свое дело исподволь, медленно и незаметно творить стараешься, а она единым махом сотворила! Не понимаешь?¶

– Н-нет…¶

– Она ребят из родов НАСОВСЕМ забрала! Без возврата! По ним родня тризну справила, как по покойникам! И это, немного, и твоих рук дело!¶

– Как это? – Мишка почувствовал себя совершенно ошарашенным. – Я, наоборот, после года обучения собирался их домой на побывку отпустить!¶

– А кто настаивал на обязательном крещении? Вот и получается: дома с ними простились навсегда, а здесь другие имена дали. Все! Нет уж больше тех отроков на свете!¶

– Но я же не знал… даже и подумать не мог…¶

– Не мог он, едрен дрищ… не захотел ты подумать как следует, поленился! – Аристарх обличающе уставил в Мишку указательный палец и передразнил: – По десятку воинов в каждом селище! Тьфу! Да с чего ты взял, что Велесова волхва будет мыслить и рассчитывать так же, как ты думал бы и рассчитывал на ее месте? Она, может быть, раз в десять тебя старше и знает такое, что тебе и не снилось!¶

– Но как-то же ее намерения надо себе представлять! – уперся Мишка. – Иначе же только и жди какой-нибудь неожиданности.¶

– Это верно. – Аристарх внезапно успокоился и заговорил уже другим тоном. – Ну, хорошо, вот я тебе об отроках объяснил, и как ты теперь понимаешь ее нежелание перемешивать десятки?¶

– Теперь? – Мишка на некоторое время задумался, Аристарх терпеливо ждал. – Я так думаю, что совсем-то власть над своими отроками она терять не хочет, а единственное, что их теперь с прошлой жизнью, а значит, и с Нинеей связывает, это их землячества – отроки односельчане. Если с родней навсегда распростились, и имена у них теперь другие, и жизнь другая, то парни, с которыми они с детства знакомы, сейчас для них стали как братья кровные. И еще одно: я думаю, что в тайне они, все-таки, рассчитывают домой вернуться. Пусть нескоро, пусть не все… наверняка же представляют себе, как въезжают в родное селище на лихом коне, в дорогом доспехе, с богатой добычей, и как их встречают…¶

– Так, правильно. – Аристарх согласно покивал. – А разрешить им вернуться может только волхва, значит привязаны они к ней крепче, чем веревкой. А теперь, парень, вспоминай: с чего наш разговор начался?¶

– Ты спросил, как я буду за убитых отроков оправдываться, а я сказал… ой!¶

– Вот именно, что ой. Их НАДО было убить! Это не право твое было, а обязанность! Если они все в своих десятках как братья стали, а два дурака друг на друга оружие подняли, то поступать с ними надлежало, как с бешеными собаками! И ты это понял, и ты это сделал, и волхва понимание твое оценить по достоинству должна!¶

– Но я же не понял…¶

– А она об этом знает? Поступил-то ты верно! Значит, и намерения ее верно разгадал!¶

– Да чего я там разгадал… хотя…¶

– Ну-ну! – подбодрил Мишку Аристарх. – Давай, выкладывай, что ты там надумал!¶

– Выходит, что ей нужно войско. Обученное, опытное, послушное своим командирам, но, когда придет пора, готовое выполнить ее и только ее приказ. А когда такая пора настанет, знает только она и больше никто! Это, наверно, как у тебя… как у нас в братстве – живет себе Ратное, ни о чем таком не думает, сотник, староста, сход, да старики с серебряными кольцами делами правят, но есть и Перуново братство. Пока нужды в том нет, оно ни во что и не вмешивается, но если нужда возникнет, то и поперек сотника…¶

Мишка осекся и уставился на Аристарха, а тот, словно дождавшись, когда Окормля наконец-то додумается до очевидной истины, криво ухмыльнулся и кивнул головой.¶

– Вот именно! Дошло наконец? И что теперь делать прикажешь, сотник? Соревноваться с Нинеей, кто больше отроков под себя подгребет и дожидаться, когда по тайному приказу они друг на друга кинутся?¶

– Так ты для этого меня и опричников в Перуново братство посвятил? Чтобы была сила, противостоящая… – Мишка не договорил, заметив, как досадливо поморщился Аристарх.¶

– Ты парень, вообще, слушаешь, что я говорю или, как глухарь токуешь? Какая, к лешему, «противостоящая»? Забыл, что в Писании сказано о народе, разделившемся внутри себя? Тем паче такое непотребство в войске допускать…¶

– Хватит!!! – Мишка даже сам не ожидал, что лисовиновская ярость полыхнет в нем так внезапно и сильно. – Рыжего из меня делаешь?!! То Перун, то Христос, сам-то соображаешь, чмо флюгерное… туды вас всех с вашими богами, святыми и юродивыми, уже и небо в барахолку превратили…¶

Аристарх, вроде бы удовлетворенно, кивнул в ответ на Мишкину ругань, а потом отвесил ему такую затрещину, что чуть не вышиб из седла. Мишка покачнулся и уронил на землю шлем, который придерживал рукой на передней луке седла.¶

– Молод еще на старших голос повышать! – Аристарх резко осадил своего жеребца, который вдруг нацелился цапнуть зубами Мишкиного Зверя. – А ты не балуй! Умные все стали, куда вас только девать таких?..¶

Злость требовала двигательной активности, и Мишка, повторяя цирковой номер, свесился со спины Зверя и подхватил с земли упавший шлем, но этого, видимо, оказалось недостаточно – поднявшись обратно в седло, он почувствовал прямо-таки непреодолимое желание, держа шлем за бармицу, огреть им Аристарха, как кистенем.¶

– Даже и в мыслях не держи, детеныш! – Староста как-то так повел плечами, что стало понятно: Мишка даже и замахнуться, как следует, не успеет. – Пока Корней здоров был, я у него три поединка из пяти выигрывал!¶

– Едрит твою…¶

Мишка, все-таки готов был рискнуть, даже слегка приподнялся на стременах пружиня ноги и отслеживая взглядом движения Аристарха. Вроде бы, сделал все правильно, но удар, все-таки проворонил.¶

– Опа!¶

Практически не пошевелившись верхней частью тела, ратнинский староста пнул ногой Мишкиного Зверя так, что тот шарахнулся в сторону, чуть не сбросив всадника, а сам Мишка снова уронил шлем на землю.¶

– Поднимай! – хлестнул командой Аристарх.¶

Матерясь сквозь зубы, Мишка снова нырнул к земле, а едва выпрямился, вздрогнул от щелчка кнута возле самого лица.¶

– Бросай и снова поднимай! – От второго щелчка шевельнулись волосы на макушке. Пришлось подчиниться.¶

Аристарх еще несколько раз заставил Мишку бросить и поднять шлем, и только заметив, что у того кровь прилила к голове и сбилось дыхание, прекратил «воспитательный процесс».¶

– Вот так-то вас, молодых, да борзых! А ты – ничего: в седле ловок и конягу правильно воспитал – стоит, как вкопанный и даже помогает телом.¶

– Все равно… – Мишка, чувствуя, как пылает от прилива крови лицо, старался выровнять дыхание – все равно, нельзя так! То Перун, то Христос… я-то стерплю, а у отроков ум за разум заходит…¶

– А ты объясни!¶

– Да что я им объясню, если сам не понимаю?¶

– Это от незнания, ничего страшного… – Аристарх вдруг уставился на Анну Павловну, вышедшую на крепостной двор в сопровождении стайки девиц. – Ну, вот, я же говорил: ехать придется.¶

– Куда ехать? – Только сейчас Мишка понял, что его «упражнения со шлемом» наблюдала куча народу и скрипнул зубами от стыда и досады.¶

«Блин, как последнего сопляка… у всех на глазах… Туробой драный…».

И снова Аристарх все понял без слов.¶

– Ничего, ничего! Не смущайся. Многие ли могут так, как ты, столько раз подряд в доспехе с седла до земли свеситься и обратно подняться? И у многих ли конь так выучен? Ты им сейчас показал, что до твоей стати еще учиться и учиться.¶

– Ага, под кнутом! – не удержался Мишка.¶

– А и под кнутом! – согласно кивнул Аристарх. – О почтении к старшим, тоже лишний раз напомнить полезно.¶

– Так куда ехать-то? – Мишка решил далее не развивать неприятную тему, тем более, что физическая нагрузка действительно погасила злость. – Ты сказал, что вот, теперь ехать придется…¶

– А ты сам-то, не видишь, что ли? Нет, ну куда это годится? – Аристарх досадливо шлепнул себя ладонью по бедру. – Я в крепости первый раз, и вижу, а ты здесь постоянно обретаешься, и как слепой! На матушку-то свою внимательно посмотри! Ну? Ничего не замечаешь?¶

– А что замечать-то? – Мишка недоуменно пожал плечами. – Обычное дело: девки на занятия идут… одеты для верховой езды, направляются к собачьим клеткам, значит, где-то там их Прошка ждет, и будут учить щенков бегать рядом с конем хозяйки и выполнять разные команды, но так, чтобы под копыта не попасть…¶

– И все?¶

– Вроде бы… А! Савва рядом с матерью тащится, значит, Красава куда-то… да не куда-то, она наверняка к бабке побежала про казнь рассказывать!¶

– Вот, значит, и нам с тобой тоже туда съездить надлежит, а то бабы совсем страх потеряли, пора мозги вправлять. – Видимо, заметив Мишкино удивление, Аристарх счел нужным пояснить: – Чем дольше нет войны, тем больше мир становится бабьим. У них, ведь, норов какой? Тихо, да незаметно, но все по-своему поворачивать, и только тогда, когда железо звенеть начинает… м-да, сам понимаешь. Так что, время от времени войну дома устраивать надо – бабьему племени укорот давать, не то вовсе на шею сядут и ножки свесят.¶

Вот и нынче… тебе-то, по молодости лет, может и незаметно, а задумайся-ка. Нинея в воинское обучение встревает? Хоть и неявно, но встревает! Настена, как-то по-своему жизнь в Ратном повернуть норовит? Норовит… нет, я не говорю, что во вред, от Настены Ратному польза великая, но ведь по-своему, по бабьи все поворачивает! Да и Анюта… матушка твоя, тоже… чуть ли не святая покровительница Воинской школы, и, того и гляди, сама в это уверует, да повелевать возьмется… ты-то, ведь не управишься с ней, одна надежда на Алексея… впрочем, об этом с самим Алексеем и поговорим. А вдобавок к этому всему и еще одна болячка вылезла – Листвяна… боярыня, едрен дрищ, что б ее… – Аристарх в сердцах сплюнул. – Когда ни когда, а дед тебя женит, вот тогда-то и поймешь бабью повадку – жена десятника, почему-то, воображает, что и она знает, как с десятком надобно управляться, жена сотника – с сотней, княгиня… ну, не знаю – не видал, но думаю, что и княгини мужьям потихоньку плешь протирают насчет того, как вернее дружиной править. А если не жена, то мать, а если не мать, то теща… а это и вовсе мрак и ужас. Помню, Аграфена Кирюхина с чего-то на Луку Говоруна взъелась, так… гм, ладно. Нынче Нинею вразумлять будем. Ты, если что, меня прикрыть сможешь, как отца Михаила тогда прикрыл?¶

– Не знаю… – Внезапный переход от темы бабьих происков к проблеме боевой магии несколько сбил Мишку с толку. – Смогу, наверно, да только не понадобится, скорее всего, ну, не захочет же Нинея с ратнинской сотней ссориться?¶

– Не захочет-то не захочет, а ты, все же, поглядывай… мало ли что. А сейчас вели опоясанным отрокам переправляться на тот берег, с собой их возьмем.¶

– Неладно выйти может, батюшка Туробой! Первым десятком Роська командует, а он так в христианство впал… даже прозвище «Святоша» заработал. Ты же, как я понимаю, с Нинеей от Перунова братства говорить собираешься? Если так, то Роське там делать нечего… и еще одно, тоже важное: Роську Нинея однажды уже завораживала – заставляла детство раннее вспомнить, имя свое, родителей. Он Нинее легко поддаться может.¶

– Вот как? – Аристарх нахмурился. – Чего ж Кирюха-то меня не предупредил? Или ты ему не рассказывал?¶

– Рассказывал, запамятовал, наверно. Только это еще не все! Как же, все-таки с христианским воспитанием отроков быть? Ну нельзя же так им умы смущать! Плохо кончиться может.¶

– Да? – Аристарх издевательски ухмыльнулся. – И сильно у тебя ум смущен оттого, что ты промеж Нинеей, Настеной и попом нашим болтаешься? Или ласковое теляти трех маток сосет?¶

– Я – другое дело… – начал было Мишка и осекся.¶

– Это какое же другое?¶

«Во, влип, блин! Не объяснять же ему… Господи, взрослые люди, а как дети малые, в сказки верят и всякой херней маются. Нет, лучшая оборона – нападение: сам такой!».

– Я верю в то, что Настена говорит: ОНИ там – Мишка указал пальцем на небо – как-то между собой разбираются, а до наших мелких дрязг ИМ дела нет! Это, по-моему, верно. А вот то, как ты, нас в Перуново братство посвящаешь, и тут же, как давеча Юльку, в христианском благочестии наставляешь, уж не сочти за дерзость, непонятно и неправильно!¶

– Угу… – Аристарх, кажется, не только не обиделся, но даже развеселился. – И думаешь, что уел старика? Нет, парень, мало ты еще знаешь, вернее сказать, знаешь только то, что и другие знают, а для сотника младшей дружины этого маловато, тем более, для Окормли, коему я свои дела передать собираюсь. Так что, давай-ка, командуй, чтобы твои опричники, но без Роськи, перебирались на тот берег, да вели еще, чтобы посох волхва из Отишия с собой прихватили… смогут без тебя его найти?¶

– Роська знает, где он лежит.¶

– Вот пусть и отдаст его… кто там за старшего будет?¶

– Урядник Степан.¶

– Вот ему пусть и отдаст, а мы, пока они собираются, на том берегу переговорим.¶

Отъехав немного от перевезшего их на другой берег Пивени парома, Аристарх указал большим пальцем руки себе за спину и спросил:¶

– Видал? Лодки в разгоне, так они ради сопливой девчонки паром не поленились гонять! И даже разрешения не спросили, ни у тебя, ни у дежурного урядника! Это дело? Ты себе представить можешь, чтобы в Ратном Настена могла хоть что-нибудь дежурному десятку приказать?¶

Мишка, вместо ответа, пристыжено молчал уставившись в пространство между ушей Зверя.¶

– Молчишь? Правильно молчишь! – прокомментировал Аристарх. – Нечего тебе ответить! Эти, которые у парома, Нинеины отроки?¶

– Нет, батюшка Туробой… – Мишка прокашлялся, потому что собственный голос показался ему до отвращения детским. – Четвертый десяток, из куньевских ребят, урядник Климентий назначен во время похода за болото вместо Демьяна.¶

– Значит, даже и не Нинеины, а Красава ими командует, как хочет? – Аристарх подбоченился и грозно сдвинул брови. – Так кто же здесь главнее, ты или Нинеина сучка? Да, видать раньше мне надо было к вам приехать! Все Корней: «Сами позовут, сами позовут…» Тьфу! Позовут они! Даже не видят, что у них под носом творится!¶

«Блин, как по учебнику: неформальный лидер, в некоторых вопросах, оказывается влиятельнее руководства, а личному составу это представляется вполне естественным. Красава-то, конечно, не сама по себе, а всего лишь проводник воли Нинеи, но отрокам и этого достаточно. И ведь единственная, кто Красаву сразу невзлюбил, – Юлька! Рыбак рыбака, как говорится… А вы-то, сэр, возомнили: «из-за меня девки поцапались», хотя, как посмотреть – одно другому не помеха. Во всяком случае девчоночья драка – не частный случай, а лишь индикатор, надводная часть айсберга противостояния сил, претендующих на неформальное влияние в Воинской школе. Противостояние Нинеи и Настены? А мать? Неужели не участвует? Судя по тому, как она подставила Листвяну, стравить Юльку и Красаву ей квалификации должно хватить с запасом. Что там господин бургомистр толковал насчет баб, пытающихся через мужей влиять на воинские подразделения? Как раз, ведь, про маман и мистера Алекса получается! И… ведьмочка Красава – проводник воли Нинеи, мисс Джулия – проводник воли Настены, а леди Анна? Да конечно же, тут без падре Мигеля не обошлось! Она же одна из примерных его прихожанок! У-у, как все запущено! А вы-то, сэр, со своим скептическим атеизмом и принципиальным, да что там – высокомерным, нежеланием обращать внимание на бабьи склоки, прощелкали клювом все на свете!

И тут появляется маэстро Туробой, олицетворяющий во всей этой мистически-интриганской каше сугубо мужское начало! Кхе! Как раньше писалось в ремарках к театральным пьесам: «Действие третье, явление второе. Те же и полицмейстер». Да! У него же тоже свой человек возле Нинеи имеется – жена – старостиха Беляна! Опупеть можно, старик Шекспир такого не накручивал!

Погодите веселиться, сэр Майкл, Шекспир Шекспиром, но Туробой не волхв, он заведомо слабее Нинеи, но, тем не менее, явно собирается закатить волхве скандал, не даром же спрашивал, сможете ли вы его прикрыть. То есть, сознательно идет на риск, так же, как в тот раз шел на риск отец Михаил. Действительно опупеть – народ чуть ли не в очередь записывается грудью на амбразуру лечь.

Будет вам изгаляться-то, сэр, не смешно! Мужики на полном серьезе головы решаются подставить, и все из-за вас, любезнейший! Но лорд Корней-то миром вопрос решал! И что решил? Обвела его Нинея, чуть ли не влюбила в себя и осталась при своем интересе! Вот теперь Туробою и приходится исправлять.

– О чем задумался, Окормля? – прервал Мишкины размышления ратнинский староста. – Что-то ты недобро глядеть стал, на кого осерчал-то?¶

– Неладно у нас как-то переплелось все, батюшка Туробой. Дело не только в Красаве, тут и Юлька, и, я так думаю, что и матушка моя…¶

– Во-во, все зло от баб!¶

– Да не о том я!..¶

– А я о том! – нажал голосом староста. – А виноват в этом ты! Робость твоя, страх твой, ну и молодость, конечно… не знаешь ты баб, не понимаешь и боишься!¶

«Ну, дядя, это ты загнул! Было б мне, и вправду, четырнадцать… Однако ж, возразить что-то путное, возможности нет…».

– И оттого… – продолжил развивать свою мысль Аристарх – … придумал ты себе оправдание: я, мол, в бабьи дрязги не лезу, сие мужчины недостойно! Скорее всего, даже и не сам придумал, а услыхал от какого-то дурня и обрадовался – все, можно ни о чем таком не задумываться и голову над вещами непонятными не ломать.¶

«Кхе, как говорит лорд Корней! Ну надо же…».

– Вот и получается, что ты как бы полуслепой и полуглухой, половина событий и их причин, половина знаний и пользы от них, половина жизни мимо тебя проходит! – Аристарх, похоже, зацепился за любимую тему, для озвучивания которой у него не всегда находилась аудитория. – Да, наука непростая, тут все важно: и как посмотрела, и что сказала, а что не сказала, а только подумала, и как повернулась, и во что одета… ты даже и вообразить не можешь, сколько всего узнать можно и как на жизнь Ратного повлиять, если правильно это все понимать!¶

«Угу, капитан Батлер, помнится, тоже в дамских нарядах на уровне эксперта разбирался, но персонаж-то этот женщиной выдуман».

– А уж если внимательно поглядеть, как бабы друг с другом себя ведут… – продолжал вещать Аристарх – … вот к примеру сотник с десятником разговаривает или старик с отроком, тут все понятно: кто главный, кто подчиненный, кто приказать право имеет, кто повиноваться обязан. А у баб? Все на намеках, на недомолвках, со стороны не всегда и поймешь, а строгость, случается, почище, чем в воинском кругу…¶

– Отроки переправляются! – прервал излияния Аристарха Мишка.¶

– Ага… ну, ладно, я тебе потом все в подробностях объясню. Дед-то тебе такого не расскажет, он всегда до бабьей сласти слаб был. Сейчас-то уже ничего, а по молодости… сколько Аграфена покойница слез пролила, да утвари домашней об него изломала… Э-э… который из них Степан-то?¶

– Вон тот, который первым на берег сошел, гнедого коня в поводу ведет.¶

Дорога от переправы у Михайлова городка до Нинеиной веси была уже крепко убита копытами и тележными колесами, кусты и мелкие деревья выкорчеваны, низко свисающие ветви деревьев, обрублены. При нужде, по этой дороге могли свободно ехать три всадника в ряд, да и встречным телегам разминуться не мешало ничего. По меркам XII века, прямо-таки, автобан, правда только в сухое время, после нескольких дождливых дней «дорожное полотно» обращалось месивом, в которое тележные колеса, в иных местах, погружались почти по ступицы.¶

Мишка с Аристархом ехали стремя в стремя, а опричники держались шагах в двадцати позади них – староста хотел поговорить без посторонних ушей. Кони тащились, что называется, нога за ногу – до Нинеиной веси было меньше версты, а разговор был интересным. Вернее не разговор, а монолог Аристарха-Туробоя. Как выяснилось, официальная история Ратного и ратнинской сотни обо многом, очень обо многом, умалчивала, впрочем, Мишка, внимательно слушая, не забывал о и том, что цель Аристарха-Туробоя – воспитать из него своего преемника, а значит, объективности и строгой достоверности ожидать от него было бы наивно.¶

«М-да, сэр, «Бывает нечто, о чем говорят: «посмотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас». Как в девяностых учебники правили, только пух летел, да еще и отмазку придумали: «Россия – страна с непредсказуемой историей!». А тут не Россия, а просто большое село, но страсти те же. Однако ж, от комментариев воздержимся – и от такой информации тоже польза есть».

* * *¶

Со слов Аристарха получалось, что киевские ратники появились в Погорынье гораздо раньше, чем гласила официальная история – еще при князе Владимире Святославиче, крестившем Русь. Как раз в год крещения-то и ушло из Киева немалое число княжеских дружинников (а может, и не княжеских, а боярских, за давностью лет позабылось). Отнюдь не все потомки варягов стерпели публичное глумление над идолом Перуна, устроенное Великим Князем Киевским в угоду греческим попам. И не все славяне, служившие в княжеской или боярских дружинах, спокойно наблюдали, как уносит идола днепровская вода, недаром же сохранилась легенда о том, как толпа бежала по берегу и призывала его всплыть и вернуться. Особо же обидным низвержение Перуна и сбрасывание его в Днепр выглядело из-за того, что перед этим князь Владимир пытался сделать его верховным божеством всей Руси.¶

«М-да, «Колебаться вместе с генеральной линией» народ на Руси в те времена умел еще очень плохо. Может быть, крещение Руси, как раз и было первым уроком этого тонкого искусства?».

Остаться же в Киеве поклонникам Перуна не позволила не только обида, но и княжеское предупреждение «Да будет мне враг», адресованное всем, кто не пожелает принять новую веру. Впрочем, никакого особого дара предвидения, для произнесения этих слов князю Владимиру не понадобилось – достаточно много было в стольном граде и поблизости от него и жрецов перуновых, и людей, по слову тех жрецов готовых пойти даже против самого князя. Как, разумеется, хватало и тех, кто готов был пойти по княжьему слову против старых богов.¶

«Вот те на! Оказывается служители культа Перуна, в отличие от коллег, служащих Велесу, звались не волхвами, а именно жрецами, это, видимо, потом христианские хронисты свалили всех в одну кучу и под одним названием».

Вдосталь напилось тогда острое железо человеческой кровушки, и крещение киевских людей началось не при ясном дне днепровской водицей, а под покровом ночи кровью тех, про кого князь был уверен: «будет мне враг».¶

«Ну, действительно, не могла же столь масштабная реформа не породить оппозиции разной степени радикальности? Благостные же сказки о тех событиях сочинили уже позже. Но как не старались сочинители, а о яростном сопротивлении язычников распространению новой веры умолчать было невозможно – остались об этом упоминания и в летописях, и в изустных сказаниях, и в архивах, поскольку проблемы с язычеством были у государственной власти еще много веков спустя, и не где-нибудь по медвежьим углам, а в европейской части страны. Ну, а в Х, среди не пожелавших принять новую веру было полно профессиональных военных, и уж их-то силовые методы не смущали. Не только из-за попытки превратить их из внуков божьих в рабов божьих, не только из-за подчинения «лукавым грекам» Державы, в которой они до того считали себя хозяевами, но и из-за предательства князя, которому они верили и служили. Нет, сэр, не был для них Владимир святым и не мог стать, хоть, по незнанию Писания, и не ведали они истории Каина и брата его Авеля».¶

Уходили из Киева не с миром и не добром. Избитые, израненные, лишенные имущества, многие потерявшие семьи, они поодиночке и малыми стаями вырывались из городских пределов, призывая кару богов на головы Владимировых ближников и самого вероломного робичича. Но вырваться было мало, надо было еще и уйти от погони, потому что и воевода Добрыня, и сам князь прекрасно понимали, что дать им собраться вместе, скопить силы, получить благословение выживших жрецов – смерти подобно. И греческие попы, прекрасно понимая, чем для них обернется победа язычников, благословили именем Божьим любую жестокость в отношении непокорных. Приказ был прост: догнать и уничтожить.¶

«А вот это сомнительно. Во-первых, подавляющее большинство попов были не греками, а болгарами – отец Михаил об этом рассказывал, и оснований не верить ему нет. Да и понятно – много ли греков славянский язык знают, а болгарские попы вполне могли на Русь бежать от императора Василия, прозванного Богаробойцей.

Во-вторых, сколько бы тех оппозиционеров ни было, идти на Киев для них было чистым самоубийством – Владимир без совета с дружиной такого решения не принял бы или не смог бы выполнить. Красиво вещаете, герр бургомистр, образно, с душой, но необъективно до неприличия!».

Сначала были погони засады и схватки – беглецы резались с киевскими дружинниками на дорогах, ведущих от Киева подальше в глушь. Резались между собой те, кто еще недавно назывался одинаково – княжьими людьми, а теперь по-разному – слугами Божьими и слугами Сатаны.¶

А потом был разбой. Как уж там вели себя, оторвавшись от погони, другие, неведомо, а пращуры ратницев, ловили по дорогам купцов, брали на щит боярские усадьбы и всем пленникам ставили только одно условие: возвращение имущества или жизнь детей гарантируется доставкой в оговоренное место одной из семей беглецов, оставшихся в Киеве. Хочешь, выкупай, хочешь, выкрадывай, хочешь… делай, что хочешь, но такую-то семью, жившую до крещения киевлян там-то, доставь.¶

Доставляли. Правда, не всегда. Кто-то так и не появлялся в условленном месте, и это было еще не самым худшим. Хуже, когда появлялся и приводил с собой княжьих воинов. Обратно живыми не выпускали никого – ни самого посланца, ни приведенную им воинскую силу. Шли по следу возвращающихся ни с чем дружинников и истребляли их любыми доступными способами. Для того и места для обмена выбирали такие, куда и войти-то трудно, а уж выйти, если тебя не хотят выпускать, так и вовсе невозможно. Зверели окончательно, потому что знали: семья либо мертва, либо взята князем в заложники. Прощались с родными так же, как прощались во время бегства от погони с тяжелоранеными товарищами, которых увезти с собой – только длить их муки, а оставить на милость преследователей – муки те ужесточить.¶

А потом была степь. Один из поместных бояр не смог, в обмен на жизнь своей семьи, привезти семью беглого язычника, на зато принес весть: всю родню непокорных, не разбираясь, виновен глава семьи в чем-то или нет, продали в рабство. Лесные тропинки под копытами бывших киевских воинов сменились степными травами, а глаза, вместо блеска чужих шеломов сквозь листву, принялись высматривать пыль, поднятую невольничьим караваном. Ох и тяжко расставались с жизнью работорговцы, настигнутые на караванных тропах! Будущие ратнинцы не просто умели заставить молить о смерти, как об избавлении от мук, они дошли уже до такой степени исступления, когда любые пытки, любые мучения казались им недостаточными.¶

Спасли, разумеется, не всех. Кто-то оказался в невольничьем караване, сумевшем раствориться в степной беспредельности, кого-то вывезли на ладьях по Днепру, кто-то сгинул и вовсе безвестно, но охоту пришлось прекратить. Таскать за собой женщин и детишек стало обременительно и опасно. И без того, оставшихся в живых воинов стало меньше, чем спасенных семей. Надо было думать о постоянном пристанище.¶

«А вот это уж и вовсе сказка. Наверняка подавляющее большинство беглецов многочисленных семей не имели. Если оброс домом, детишками, хозяйством, то легче креститься, пусть и притворно, чем ударяться в бега. Пожалуй, ушли из Киева, преимущественно, отморозки, а оказавшись в чистом поле, занялись разбоем. Когда же их основательно прижучили, начали искать место, где можно осесть. А теперь, вот, такая красивая сказка – благородные мстители, спасавшие семьи. Кажется у Валентина Пикуля было высказывание о почтенных генеалогических древах, ведущих родословную от пыльного кустика у большой дороги. Как раз тот случай – весьма неприглядные факты, преображенные в красивую легенду».

Почему пришли именно в Погорынье, теперь уже никто твердо не ответит. Возможно, просто не дошли до земель волынян, которые в те времена назывались бужанами и Киеву не очень-то и подчинялись, возможно не получилось добраться до полоцких земель, в которых Киев тогда, как, впрочем, и позже, ой как не любили, очень может быть, что места оказались кому-то из пращуров ратнинцев знакомыми – то ли ходили туда походом примучивать дреговические роды, то ли хаживали с князем в полюдье, а скорее всего, выбрали Погорынье из-за отдаленности от Киева и непроходимой глуши – надо было спрятаться.¶

Не спрятались. Дошли, спустя несколько лет, руки у Киева и до Погорынья. Ох не зря до сих пор говорят: «Путята крестит мечом, а Добрыня огнем»! По всей Руси отметились эти «добрые христиане» – от Днепра до Волхова и от Волги до Буга. Однако и будущие ратнинцы на новоселье не сидели сложа руки. Пока Добрыня устанавливал новый порядок в городах и весях, пока, то тут, то там оставлял после себя кострища да новенькие кресты на шеях и на могилах, пращуры ратнинцев сумели прочно осесть в Погорынье и воспитать молодежь в лютой ненависти к христианам вообще и к Киевлянам в особенности. Сумел достойно встретить Добрыню со товарищи воевода Горыныч, да так, что с тех пор стали рассказывать про него на Руси страшные сказки. А то, что срубил ему Добрыня голову, тем более три головы, – вранье! Свою собственную на плечах сохранил, и то – радость!¶

«Это верно – кто же признается, тем более письменно, что посланное покарать поганых язычников христолюбивое воинство, выскочило из лесов и болот междуречья Горыни и Случи с драной задницей и с изрядными прорехами в «стройных рядах»? Конечно же, победили! И славный воевода Добрыня собственноручно Змея Горыныча обезглавил в поединке. А раз победили, то больше и ходить в эту глухомань незачем! Разве что, так – по краешку, для сбора податей, да и то овчинка выделки не стоит – дикие земли, дикие люди.

А вот «воевода Горыныч»… больше похоже на имя кого-то из местной родовой знати. Ой, что-то врете вы, любезнейший бургомистр, ой, врете… Отец Михаил, к стати, совершенно иначе интерпретировал выражение: «Путята крестит мечом, а Добрыня огнем»» – как упрек новгородцам, которые вели себя столь буйно, что пришлось применять меч и огонь. В советской же школе это высказывание комментировали с точки зрения классовой борьбы и «опиума для народа». Каждый, как говорится, со своей колокольни, хотя, по большому счету, настоящих «колоколен» всего три: на передовой – потери, в штабах – статистика, в тылу – вдовы и сироты».

Как обживались на новом месте беглые воины, известно мало, а представить себе трудно – надо же было не только жилье построить, да землю вспахать. Прежде всего, требовалось как-то вытянуть души из того кровавого безумия, в которое они окунулись и… не у всех это получилось. Несколько десятков человек, из тех, чьи семьи так и не удалось спасти, ушли и далее поить христианской кровью свои клинки. А остальных спасли женщины и дети – каждый из оставшихся взял за себя по две три семьи погибших товарищей. Тут уже стало не до дальних походов и схваток без сожаления к себе – за спиной семьи.¶

Однако мирными соседями ратнинских родоначальников назвать было нельзя. Хоть и не сохранила память подробностей, но... Стоял в те времена недалече от тех мест богатый торговый город Хотомель, а ныне на его месте доживает свое лишь малая небогатая весь[13]. Впрочем, дело не только в исчезнувшем городе, другим поселениям тоже досталось, и иначе быть не могло, потому что новоселам требовались: скотина, утварь, холопские руки – все, что наживается годами или берется силой оружия. Многочисленные семьи надо было кормить, а к мечу руки были привычнее, чем к сохе, и Погорынье, поклонявшееся Велесу, не раз и не два припомнило сказание о том, как их божество под ударами молний Перуна обращается в змея и прячется за камнями по оврагам да буеракам – сумели ратнинцы напомнить, во славу своего небесного покровителя Громовержца.¶

«Ну, вот шило из мешка и вылезло! Бандюки, они и есть бандюки, только одни осели на землю, а другие остановиться уже не смогли и пошли разбойничать дальше. Так и сгинули».

С тех далеких времен в Ратном сохранили прямой счет колен четыре рода: род Лисовинов, род Репьев (не оттуда ли и детское прозвище Аристарха «Репейка?), род Притечей (выходит, что предок Луки Говоруна присоединился к основателям ратного позже[14]) и род Стужей, (да, не очень-то подходит добродушному характеру наставника Филимона[15]).¶

Правил Владимир еще долго – поболее тридцати лет, но ратнинцев больше не беспокоили, то ли не до того было, то ли действительно дядька Добрыня наврал племяннику Владимиру о полном истреблении крамолы в Погорынье. Ратнинцы тоже старались о себе не напоминать. Старики, помнившие бегство из Киева, постепенно вымерли, те, кто был в то время детьми, вспоминали прошедшее, как страшный сон или сказку. Жизнь берет свое, и ратнинцы женились на дреговических девах и отдавали замуж своих дочерей в дреговические роды, а был ли у ратнинцев свой жрец – Перунов – никто уже и не упомнит. Может и был. Однако парней из дреговических селищ, состоявших в родстве с ратнинцами, в воинское обучение принимали, но только с условием поклонения Перуну, хотя класть требы Велесу тоже не запрещали.¶

Весть о смерти князя Владимира ратнинцы восприняли уже относительно спокойно, хотя и не без злорадства, а вот четырехлетнее княжение в Киеве Святополка I Владимировича, побудило у них мысли о том, что начинают сбываться проклятия беглецов, призванные на голову Владимира, но ударившие по его потомству[16]. Погибли дети робичича: Борис, Глеб, а затем и сам Святополк, заклейменный прозвищем «Окаянный», злейшими врагами Киева стали внуки Владимира – потомки Изяслава Владимировича Полоцкого, незаладилось с великим княжением и у Ярослава Владимировича, прозванного впоследствии Мудрым.¶

Это для простых людей и объяснение простое: мол, Святополк Окаянный убил братьев, а Ярослав восстановил справедливость и, сев на Киевский стол, дал Руси первый писаный закон – Русскую правду, за что и прозван был Ярославом Мудрым. Однако же, на самом деле, все было вовсе не так просто.¶

Был у князя Ярослава еще один брат – Мстислав Тьмутараканский, получивший прозвище Храбрый – личность весьма примечательная. Начать с того, что был Мстислав первым Тьмутараканским князем. Князь Владимир Святой закончил дело своего отца князя Святослава и окончательно уничтожил Хазарский каганат. Среди трофеев этой войны был и хазарский город Самкерц, находящийся на Таманском полуострове. Византийское название этого города было Таматарха, отсюда и славянское название Тьмутаракань. Вот в этот-то город и посадил на княжение Владимир своего сына Мстислава, а было Мстиславу тогда всего семь лет!¶

Воспитателем малолетнего князя был назначен варяг Сфенг, и, надо полагать, воспитателем он оказался отменным. Мстислав прославился и мудрым правлением, превратившим городок Тьмутаракань в богатое Тьмутараканское княжество, и храмовым строением, и особенно воинскими подвигами. Летописи упоминают и победу Мстислава в поединке с косожским воеводой Редедей, и удачные походы на северный Кавказ, и подавление, совместно с цареградской ладейной ратью хазарского восстания, окончательно поставившее крест на мечтах о возрождении Хазарского каганата. И печенегам отбил Мстислав всякую охоту устраивать набеги на свое княжество, которое расширилось и на другой берег Керченского пролива¶

Схватился Мстислав Храбрый и с Ярославом Киевским, хотя и встрял он в междоусобицу сыновей Владимира позже других, но зато как встрял! Вдребезги разбил киевское войско, так, что надменные нурманы и варяги бежали с поля боя, бросая оружие, доспехи и дорогие одежды – недаром пошла молва про драгоценный золотой плащ одного из ярлов, сброшенный для резвости бега.¶

Кончилось, впрочем, дело миром. Русь поделили – все, что на восточном берегу Днепра, от Чернигова до Тьмутаракани, отошло Мстиславу Храброму, а западный берег, вместе с Киевом – Ярославу. В дальнейшем братья жили, вроде бы дружно, во всяком случае между собой не воевали, а наоборот, ходили в совместные походы, а через двенадцать лет Мстислав Владимирович погиб на охоте, не оставив наследников (единственный сын умер раньше). Действительно произошел с ним несчастный случай или «помогли», неизвестно, но Ярослав снова взял под свою руку всю Русь.¶

«Да, милейший герр бургомистр, все в этой истории непросто, но вы, похоже, даже не представляете себе, насколько непросто. Дело в том, что ваш покорный слуга имел сомнительное удовольствие проходить срочную службу в Советской армии в карпатском городке Сколе, недалеко от которого находится захоронение еще одного брата Ярослава Мудрого – Святослава. Естественно, солдатиков туда на экскурсию свозили, а через пару дней направили нескольких связистов в местный краеведческий музей, чтобы в порядке шефской помощи привести там в порядок электрику, телефон, радио. Директор музея, само собой проставился, и за четвертью местного сизовато-мутного пойла с очень конкретным названием «бурякивка» поведал солдатикам жуткую историю о вокняжении Ярослава Мудрого в Киеве.

Брат Ярослава Мудрого Святослав был убит, примерно в одно время с Борисом и Глебом – первыми русскими святыми. Канонизированы Борис и Глеб, по официальной версии, за то, что с христианской кротостью поехали на заклание по приказу старшего брата и сюзерена. Святослав же попытался сбежать. Итог тот же – убит, но с канонизацией облом. Чьими людьми он был настигнут и убит? Людьми Святополка Окаянного или Ярослава Мудрого? С чего бы Ярославу посылать убийц в погоню за братом? А с того, что сказано мудрыми римлянами: «Quid prodest – кому выгодно?». А кому выгодно, если в междоусобице погибли девять братьев из двенадцати, десятый бежал из страны с клеймом братоцбийцы и прозвищем «Окаянный», а одиннадцатый, с которым пришлось-таки Ярославу делить власть, «случайно» погиб на охоте?

Кто сомневается, может почитать тексты шведских скальдов, служивших в войске Ярослава, там они открытым текстом хвастаются ловким убийством русского конунга Бурислейва, совершенного по приказу другого русского конунга Ярислейва. Не про Бориса ли и Ярослава идет речь в этих сагах?

Под конец застолья краевед крепко поплыл и все повторял: «Ай да Славик, ай да Мудрый! И не виноват ни в чем! Святополк, понимаешь, Окаянный – злодей пробы ставить негде!», да пьяненько сожалел, что не было в России своего Шекспира – ходячий кошмар Ричард III в подметки Ярославу Мудрому не годится!

М-да, сэр, мог ли тогда подумать старший телефонист Ратников, при каких обстоятельствах вспомнится ему этот разговор?»

Мишка сначала не понял, какое отношение к истории Ратнинской сотни имеет усобица сыновей князя Владимира, но Аристарх быстро развеял его недоумение. Дружина умершего Мстислава была многонациональной – были в ней, кроме славян, и косоги, и печенеги, и хазары, и другие языки. После смерти князя дружина разошлась – большинство воинов вернулись в родные места, но часть осталась и пошла на службу князю Ярославу, с одной стороны прибавив тому воинской силы, а с другой – навалив заботу: что делать с воинами, помнившими о том, как они били своего нынешнего великого князя? Ну не в Чернигове же их оставлять, в самом деле? Того и гляди, опять Русь по Днепру делить придется – в жизни всякое бывает.¶

Сам князь Ярослав придумал отправить бывших мстиславовых воинов в Погорынье, или присоветовал кто, сейчас уже не узнаешь, да только условие им было поставлено такое: назад дороги нет! Вот вам, ребятушки, жалованная грамота, садитесь на землю и живите, а не сможете – земля вам пухом и Царствие Небесное, как добрым христианам, положившим живот свой в борьбе с погаными язычниками.¶

«Ну, прямо штрафная рота! Тех тоже, после команды «В атаку, вперед!», обратно в окопы заградотряды уже не пускали. Только подход не сталинский, а гитлеровский – не до истечения срока по приговору, не до «смытия кровью» или совершения подвига, а до конца войны, до окончательной победы над врагом. Мудрый, блин, как есть Мудрый!».

И зазвенело острое железо среди лесов и болот Погорынья, и оросились человеческой кровушкой травы и мхи, да как еще оросились! Потомкам беглых киевлян, уже считавших себя хозяевами этих земель, княжеская жалованная грамота была не указ, бывшим мстиславовым воинам, в отличие от дружинников Добрыни, отступать было некуда, а дреговические волхвы и старейшины сочли случай удобным, для того, чтобы избавиться и от христиан и от перуничей путем истребления и тех и других.¶

«Прямо-таки, по Шекспиру: «Чума на оба ваших дома!».

Что ни говори, а могло и получиться – сначала всячески споспешествовать взаимному изничтожению чужаков, а потом добить ослабленного победителя. Однако, вышло все совсем по иному – в пределы юго-западной Руси вторглись угры! Еще хаживали они в те времена на земли, лежащие восточнее Карпат, хотя уже, почитай полтора века, как подались из причерноморских степей на Запад и осели на Дунае. Каким ветром занесло угорских всадников в Погорынье, одним лишь богам ведомо, да только стало там не до усобицы – надо было как-то отбиваться от черноволосых скуластых наездников, хоть и бывших потомками степняков, но прекрасно научившихся воевать и в лесах и в горах.¶

Вот тогда-то и прозвучало, впервые в истории ратнинской сотни, имя десятника Лисовина, прозвучало громко, хотя и раньше был род Лисовинов не из последних и вел счет своих колен от времен князя Олега Вещего. То ли потому, что был этот род древен и силен, то ли потому, что славился немолодой уже Непщата[17] Лисовин умом и здравомыслием, но удалось ему привлечь на свою сторону большинство потомков беглецов из Киева. А может, и не большинство, но достаточное количество – кто теперь, спустя сотню лет, подсчитает?¶

Приехал Непщата Лисовин к воеводе мстиславовых дружинников Александру, чтобы договориться о совместном отпоре уграм и совместном же удержании в повиновении Погорынских дреговичей. Казалось бы, дело рискованное, и почти без надежды на удачу, но, опять же, судьба… или промысел божий?¶

Во-первых, Александр оказался вовсе не дружинником покойного Мстислава, а киевским варягом, которого князь Ярослав поставил воеводой, чтобы сбагрить из Киева. Тот, вроде бы, и сам не возражал, поскольку из-за буйного нрава, влип в разборки с кровной местью – Русская правда Русской правдой, но бить-то будут не по кошельку, а по голове, иди, потом, жалуйся! Во-вторых, будучи по крови варягом, он, хоть и носил христианское имя Александр, но в душе оставался Харальдом и Перуну должное отдавал, хотя, разумеется, и не публично. Короче, Харальд и Непщата друг друга поняли и договориться сумели.¶

«Да, только и остается сказать: «Но тут судьба снова тонко улыбнулась и подставила Лисовину «рояль в кустах». Нет, тут что-то не то, не приняла бы дружина чужака. А может быть, Харальд-Александр был сыном или другим родственником воспитателя Мстислава Храброго варяга Сфенга? Легенды… легенды, что тут правда, что нет…».

Условия договора были не такими уж и жесткими: потомки беглых киевлян переходят в полное подчинение воеводе Александру и формально принимают христианство. Сам же Александр обязуется ни в чем не делать разницы между своими дружинниками и пришлыми, не менять десятников и, самое главное, не препятствовать тайному поклонению Перуну. Дополнительно Непщата выторговал обещание не заставлять его людей поднимать оружие на единоверцев, которые не пожелают пойти под руку Александра и принять христианство.¶

Харальд-Александр оказался воеводой умелым и на выдумку изощренным – не только выполнил обещание, но и сумел не настроить против себя вновь обретенных подчиненных, добивая перуничей, не пожелавших пойти под его руку. Умудрился как-то подставить их под мечи угров, а может они и сами попались – люди по-разному рассказывали. Новые же воины очень быстро стали для Харальда-Александра более близкими, чем те, кого под его начало отдал князь Ярослав, поскольку тоже в тайне поклонялись Перуну, и во многих из них текла варяжская кровь. Так Непщата Лисовин возвысился из десятников в полусотники и вместе с еще тремя десятниками: Данилой Репьем, Андреем Притечей и Еремеем Стужей – составил ближний круг воеводы.¶

«Все вранье! Тайный язычник во главе христианской дружины, покорешился с теми, кого пришел карать, а дружина молча стерпела? Не бывает такого! Либо достоверные сведения о тех событиях вообще не сохранились, и эпизод целиком вымышлен, либо на самом деле тогда произошло что-то такое, о чем рассказывать, уж и вовсе неприлично».

От угров отбились, но мира в Погорынье не наступило. Остались те потомки беглых киевлян, которые через женитьбы и замужества оказались в дреговических родах, но не перестали класть требы Перуну. Они окаяли Лисовина и присных его предателями и посчитали своей обязанностью всех их истребить до последнего человека. Воинская выучка у них была, если и похуже, чем у лисовиновских ратников, то ненамного, а погорынские леса они знали, как собственное подворье, так что война продолжалась уже и после смерти Непщаты и Харальда-Александра, и пощады в той войне не было ни для кого. Это-то и удерживало вместе таких разных, по сути, людей, как бывшие черниговцы и бывшие киевляне.¶

Длилась эта война, затухая и снова разгораясь, долго – почти столетие, но ратнинцы постепенно одерживали в ней верх, потому что держались кучно, село свое строили и содержали, как крепость, а всех пригодных к тому мужчин, тем или иным способом привлекали к воинским делам. Противники же их были разбросаны по разным селищам, и, с течением времени, находили у односельчан все меньше и меньше сочувствия – тем, кто Перуну не поклонялся, и самого начала причина конфликта, что называется, не легла на душу, а многолетнее кровопролитие, которое, хочешь не хочешь, захватывало и их, вконец осточертело.¶

Так уж распорядилась судьба, что последний отряд перуничей из дреговических селищ полег на дороге из Княжьего Погоста в Ратное под мечами Корнея Лисовина и Андрея Немого, да под самострельными болтами мальчишек из того же рода Лисовинов. А последнего воеводу дреговических перуничей с подсеченными жилами и изуродованным лицом утащил в лес на мучительную смерть старший отрок из последнего поколения Лисовинов Михаил Бешеный Лис. И у тех из ратнинцев, кто худо-бедно знал подлинную историю ратнинской сотни, появился повод поскрести в бородах и затылках – больно уж чудесным выглядело совпадение – последнее слово в почти вековой вражде сказал этот, какой-то непонятный и необычный отрок, в столь юном возрасте проявляющий способности и совершающий деяния подстать зрелому мужу, причем, отнюдь не рядовому.¶

Мишка уже, было, собрался в очередной раз внутренне усмехнуться: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…», но тут Аристарх снова заговорил о князьях, да не о Рюриковичах, а о делах более древних – о легендарном основателе Турова – князе Туры. По словам Аристарха выходило, что пришли из-за моря какие-то варяги, и их предводитель Рогволд сел в Полоцке, а некто Туры, то ли родич, то ли ближник Рогволда, заложил город имени себя и сделался князем.¶

Отец Михаил озвучивал для учеников своей школы иную версию: варяжский витязь Тур из дружины киевских князей Аскольда и Дира, заложил город, дал ему свое имя, стал князем, а впоследствии, крестился сам и крестил свою дружину.¶

«Как-то это все не вызывает особого доверия, сэр Майкл. Имя в обеих версиях совпадает, принадлежность к варягам тоже, а остальное… По версии Аристарха получается, что варяги еще и до Рюрика шлялись по славянским землям, как хотели, и творил, что заблагорассудится, вплоть до закладки новых городов и перехвата южного варианта пути из варяг в греки. А по версии отца Михаила выходит, что Туров крестился гораздо раньше Киева, что и вовсе уж чудесно[18].

Довольно часто под подобными кудрявыми заворотами прячется довольно простая, но либо неприличная, либо идеологически неправильная история. Вполне возможно, что на месте нынешнего стольного града стояло городище славянского рода, чьим тотемным животным был тур – Турово городище. По нынешним временам это идеологически неправильно, и должно стать поводом, для создания «неверной, но правильной» версии. «Технология» проста, как мычание. Для начала, название – если прижилось и трудно переменить, то тогда меняем его носителя: не скотина бессловесная, а доблестный воитель. Так дикий бык становится человеком. Далее, кто может стать князем, не являясь членом родоплеменной знати? Ну, конечно же, варяг! Вот вам и пожалуйста – легендарный варяжский витязь Тур (или Туры).

Ну, а дальше, уже пошли варианты, наиболее приемлемые для авторов версий. Предки Аристарха пришли в Погорынье и отвоевали себе место для жизни, отсюда и версия: пришли из-за моря и всех победили. Отец Михаил – христианский пастырь, а потому вооружен иной версией, по которой легендарный герой сподобился уверовать за сотню лет до того, как на это пришло указание из центра. Потом разные версии попадают в разные летописи, и ученые мужи позднейших эпох мучаются от несовпадения содержания исторических документов с археологическими находками. Кхе! Интересно, как в ХХХ веке будут состыковывать бодрые официальные отчеты тысячелетней давности с археологическими свидетельствами упадка? Впрочем, не будем отвлекаться…».

Аристарх продолжал поражать своего слушателя все новыми и новыми историческими фактами. Оказывается, воевода Горыныч, столь неласково принявший воеводу Добрыню в Погорынье, был прямым потомком основателя Турова! Вытеснили Рюриковичи этот род в погорынские дебри, но не смогли истребить! Мало того, сын Непщаты Лисовина, десятник Петр, женился на последней представительнице этого рода –внучке воеводы Горыныча Яромиле!¶

«Поздравляю, сэр! Вам еще не приходилось выступать в роли персонажа мексиканского сериала? Извольте, такая возможность представилась – род Лисовинов умудрился всосать в себя не только гены Рюриковичей, через жену лорда Корнея Аграфену, но и гены древних славянских князей, через жену Петра Лисовина Яромилу. Еще немного, и выяснится, что вы имеете права на византийский трон, парочку европейских корон и, чем черт не шутит, титул японского микадо!».

До претензий на императорский трон дело, слава богу, не дошло, но вещал Аристарх о не менее интересных вещах, укладывая правду и вымысел, факты события и обстоятельства, в рамки какой-то собственной логики и подводя повествование к какому-то, явно нетривиальному выводу.¶

И так, ратнинцы задумались о необыкновенных способностях Мишки Лисовина. Причина же задуматься была серьезней некуда. Жила в Ратном легенда… даже, вернее так: ЛЕГЕНДА. Рассказывали знающие люди следующее. Мстислав, как истинный князь от рождения имел дар свыше, дававший ему удачу во всех делах, победу в боях и любовь мужей его дружины (люди – свободное население княжества, мужи – княжьи воины, элита, те, кого позднее выросли бояре). Но был еще у него и некий меч, такой что с ним никто не мог устоять против Мстислава и вдвое храбрее билась дружина. Но не всякому, только князю истинному дано было владеть этим мечом. Не захотела ближняя дружина Мстиславова отдавать меч Ярославу, забрала с собой в Погорынье, и хранился он в Ратном.¶

Мишка даже не особенно и удивился – ожидал чего-то подобного – когда Аристарх принялся объяснять, что воспользоваться силой меча дано не всякому, и владеть им может только природный князь, причем природный не только по крови, но и по духу…¶

«Ага, ага! Может быть, этот артефакт еще и в камень воткнут? Как его там звали-то… Эскалибур, кажется?».

Но Аристарх довольно быстро перешел от артефакта к классике – каждая легенда, претендующая на роль эпоса, почти обязательно включает в себя фрагмент с перечислением поколений, что-то типа: «Авраам родил Иакова, Иаков родил Исаака, Исаак родил…» – длинно, нудно, но придает повествованию ореол солидности и достоверности. История Ратнинской сотни на роль местного эпоса претендовала, а потому, включала в себя список всех сотников, а, зачастую, и обстоятельства их избрания.¶

После смерти Харальда-Александра ратнинской сотне впервые пришлось выбирать себе сотника, вот тут-то и случилась неожиданность – черниговцам не удалось избрать своего человека! Они-то пришли в Погорынье с семьями, но дети были еще малы (а кое-кто и вообще явился холостым и обзавелся женой только здесь), а потомки беглых киевлян уже укоренились в Погорынье, роды разрослись, и в каждой семье было не по одному, как у черниговцев, а по два-три, а то и больше, взрослых мужчин. Выбрали сына Харальда-Александра – от добра, добра не ищут.¶

На следующих выборах произошло то же самое, хотя уже и с натугой. Черниговская часть сотни разрослась и уже не так сильно проигрывала в численности, но была и другая беда. Старший внук Харальда-Александра погиб в бою, а второму по старшинству не было еще и тридцати – маловато для сотника, но страсти уже накалились так, что встань во главе сотни потомок беглых киевлян или потомок черниговцев, раскол был бы неизбежен. И понимали мужи ратнинские, что не дело творят, но иначе не получалось – избрание молодого внука Харальда был единственным способом избежать усобицы.¶

«Еще один повод вспомнить Экклезиаста: нет ничего нового – до боли знакомая, прямо-таки родная, политика сдержек и противовесов».

Как и всегда, когда при решении важного вопроса руководствуются не главным, а некими сторонними соображениями, до добра это все не довело. Меньше двух лет правил сотней молодой сотник, а в походе в Угорскую землю подвел он сотню по молодости и горячности. И сам погиб, заведя своих ратников в засаду, и потери сотня понесла серьезные, а самое главное, уходить пришлось врассыпную и в выборах сотника, проведенных на скорою руку на привале, принимали участие не все ратники. Потомки черниговцев поставили своего человека.¶

«И опять знакомо: избирательные технологии, туды их в печенку! Демократия, блин!».

Выбрали, несмотря на обстоятельства, удачно, грех жаловаться – хорош был сотник. И сын его, и даже внук правили сотней хорошо. Может быть, кто-то другой правил бы и лучше, но «если бы, да кабы…». А вот завершил свою сотничью стезю третий сотник из этого рода скверно – случился мятеж полусотника Митрофана, уведшего за Горынь почти треть ратников, да так и сгинувшего на Волыни, а самого сотника, хоть и не стар он еще был, болезни от тяжких ран ослабили, да вина за мятеж грузом на совесть легла… Попросился сотник Петр на покой, а сын его старший еще совсем молод был.¶

Выбрали Ивана – тоже из потомков мстислалвовых дружинников, но… «НО» оказалось большим и серьезным. Род Ивана выделялся среди ратнинцев сугубой набожностью и нетерпимостью. Всем хорош был сотник Иван, однако договоренности Непщаты Лисовина и Харальда-Александра были давно позабыты, и ратнинцам, тайно поклонявшимся Перуну, стало очень и очень неуютно. На открытый конфликт сотник Иван не шел – помнил мятеж Митрофана, но по-тихому ущемлял, как мог. За время своего сотничества не утвердил ни одного десятника из перуничей, ни разу не дал им собраться в новый десяток, хоть и было это против обычая, наоборот, распихивал новиков в десятки твердых христиан. Вновь раздул, начавший было утихать, пожар войны с дреговичами, постоянно выискивая и разрушая языческие капища. Так и умер, пронзенный сразу несколькими стрелами лесовиков, с нательным крестом, зажатым в кулаке, и проклятием поганым язычникам на устах.¶

Сына Ивана избирать сотником не хотели – опасались раскола сотни. Судили да рядили долго и, возможно, выбрали бы кого-то другого, но тут, в первый и в последний раз, в дело открыто вмешался ратнинский священник. Больно уж мил его сердцу оказался столь набожный и усердный в служении христианской вере род сотника Ивана. Прилюдно – в церкви – взял он с сына Ивана – Силантия – обещание поступать по старине, как от пращуров заповедано – не препятствовать молодым ратникам собираться в новые десятки и утверждать без препон выбранных ими десятников. И тут же, не дожидаясь голосования благословил Силантия Ивановича на сотничество. Ратники, конечно, поворчали на такое нарушение их исключительных прав, но сотником Силантия, все же, избрали. Если б знали они, к чему это приведет!¶

Так уж вышло, что избрание нового сотника совпало с серьезными переменами в жизни Ратного – село, из-за истощения пахотных земель переезжало на новое место. Поп и сотник начали потихоньку внушать ратнинцам, что для обустройства нового села надо бы избрать нового старосту – переезжали-то не в один день, прежнему старосте на два места не разорваться, да и в годах он уже преклонных. И снова поп благословил на труды по руководству обыденной жизнью села еще неизбранного на сходе человека – двоюродного брата сотника Силантия. Слова в церкви всякие добрые про того сказал, напомнил, что благословение дает только от себя, а мужи ратнинские могут на сходе и кого-то иного избрать… Все, вроде бы, прилично, но, в то же время, и странно как-то – никогда раньше священники в эти дела не встревали, а идти против уже оглашенного благословения, тоже как-то не так… Выбрали и старосту.¶

«Ага, и PR-технологии… ну, прямо, все родное! А вот с переездами Ратного какая-то нестыковка – Илья это по-другому описывал. То ли Илья напутал, то ли Аристарх «исправленную версию» излагает».

Ну и началось… Тихо все, вроде бы незаметно, а только стали замечать перуничи, что из жизни их начала удача уходить. Скажем, распределяют участки под застройку в новом селе. Все по обычаю, тянут жребий, да только тайным поклонникам Перуна самые плохие и неудобные места выпадают. В другой раз тянут жребии на участки под росчисть, и опять перуничам самые дальние да неудобные выпадают. И тут же поп торчит, которому сотник со старостой разрешили на сходе быть, и вещает, что, мол, жеребий есть воля Божья и принять ее надлежит безропотно, да в грехах своих покаяться. Как бы и не говорит, что наказаны те, кто идолищу поганому поклоняется, но выходит как раз так.¶

А времена беспокойные: вместо битых и усмиренных печенегов в Степи половцы лютуют, чуть не каждый год набег, с запада ляхи лезут, меж князьями размирье – князя Василька Теребовльского ослепили безвинно, князя Давыда с Волынского стола согнали (правда за вину), на рубежах волынских и полоцких разбой творится. В Киеве четырнадцать лет после смерти Ярослава Мудрого спокойно было, а потом началось – Изяслав Ярославич за двадцать два года аж три раза на киевский стол садился. Один раз после смерти отца, а дважды – выгоняя из Киева сначала Всеслава Полоцкого, потом брата Святослава. В Турове же и вовсе беда: как ушел на Киевское княжение Изяслав Ярославич, так двадцать шесть лет не было там князя!¶

Раз за разом поднималась ратнинская сотня в седло – то по призыву туровского или пинского посадника, то своей волей, защищая рубежи. Уж не знали, кому и служат, да помнят ли о них в Киеве? И, как на грех, главные потери – в новых десятках, где молодежь из родов перуничей собрана. Один раз четверо убитых в десятке, в другой раз – трое убитых и трое раненых, еще раз – один убитый, но зато почти все ранены.¶

Собрались на капище Перуновом (а где ж еще?) и принялись толковать: что ж такое происходит? А может, и впрямь, воля Божья, да наказание грешникам? Один Агей Лисовин твердо на своем стоит – не Божья то воля, но людские происки! Как со жребиями устроили, непонятно, а вот с потерями в бою разобраться можно – опытные воины есть, память тоже никому не отшибло, давайте-ка вспоминать да думать. Стали думать. То, что молодых перуничей в самые опасные места намеренно суют, отринули сразу – незаметно такое не сотворишь. Так и сяк прикидывали, но в конце концов докопались! Получилось, что битыми молодые перуничи оказываются тогда, когда от опытных воинов их твердые христиане отделяют! Выходит, не только не выручают молодых и неопытных, а наоборот, намеренно оставляют без помощи! Своих отдают ворогам на растерзание! А может и сами исподтишка бьют?¶

Вот тогда-то полоснул себя мечом по руке Агей Лисовин, брызнул кровью на алтарный камень и произнес только одно слово: «Предел!». И все, кто был на капище, повторили за ним: «Предел!».¶

А потом был поход и была сеча, и пришло в Ратное горе великое – великие потери в битве на Стугне[19]. Русичи тогда бежали от половцев, бежала и ратнинская сотня. С наступлением темноты, как водится, преследование прекратилось, ратнинцы собрались вместе, и тут-то Агей и обвинил сотника в том, что тот, уйдя в сторону, бросил остальных на произвол судьбы.¶

Возразить сотнику было нечего – действительно, рыскал где-то до темноты всего с полутора десятками ратников, а горячность Агея была понятна – среди убитых оказался и его старший сын. Секира у Агея была добрая и, войдя Силантию наискось в плечо, завязла только в грудинной кости. Возразить против расправы никто не успел, а возразить против немедленного избрания Агея Лисовина сотником никто не решился. Были, разумеется, недовольные, но почуяли, видать, что возразив, можно из круга своими ногами и не уйти. Смолчать-то смолчали, но не успокоились, да и не дали им успокоится ратниский поп и староста – двоюродный брат убитого сотника.¶

«Что-то не то! Больно легко «твердые христиане» своего сотника сдали, а не проредили ли их перуничи, воспользовавшись ситуацией? Не потому ли такие тяжелые потери? И дед говорил: не «зарубил», а «зарезал». Похоже, опять «отредактированная версия».

Было у Агея Лисовина четыре сына. Старшего он, считай, разменял на сотника Силантия. Второй сын пережил старшего всего на пару месяцев – погиб в схватке с засадой лесовиков. И все, вроде бы, было правильно: стрела, поразившая его, была дреговической, попала она в лицо – в то место, что не было прикрыто полумаской шлема, и прилетела она, как будто, со стороны лесовиков, но были и странности. Во-первых, прилетела стрела уже тогда, когда лесовики стрелы кидать прекратили и схватились с ратнинцами грудь в грудь, а во-вторых, попав в скулу, стрела пробила голову насквозь и с такой силой ударила в шлем изнутри, что сломался наконечник. Ну не бьют с такой силой лесные луки-однодеревки! Да и самого стрелка, поразившего сына сотника Агея, никто из ратнинцев не углядел.¶

Осталось у Агея два сына. Подумал он подумал, да и отправил, на всякий случай, младшего – Корнея, во Христе Кирилла – в Туров, вроде бы как, пообтереться при княжьем дворе, завязать знакомства в стольном граде, да и вообще жизни поучиться, а на самом деле, от беды. Вещуном оказалось отцовское сердце – меньше полугода прожил третий сын. В самый разгар заготовки сена, когда ратнинцы целыми семьями, с бабами и детишками разъезжались по своим покосам, налетели на полевой стан Лисовинов ратники во главе со старостой. Сильным и многолюдным был Лисовиновский род, столько в нем было зятьев, племянников, двоюродных и троюродных родичей, что не опасаясь лесовиков, обосновывался он на дальних покосах отдельным станом. Выезжал в луга полным составом, оставляя в Ратном только нескольких, совсем уж ветхих, стариков да старух. В один день не стало рода, не пожалели христолюбивые воины ни баб, не детишек, ибо получили на сие деяние пастырское благословение и кровь лили не просто так, а во славу Божью.¶

Сам Агей только тем и спасся, что был в отлучке – остался он один, да еще меньшой Кирюха где-то в чужих краях обретался. Но! Но было Перуново братство! И был мальчишка из рода Репьев, за каким-то делом посланный в стан Лисовинов. Был он верхом и ушел-таки от убийц, унося в плече, пробившую его тщедушное тельце насквозь, стрелу. И хоть донес его конь уже без памяти – кровью изошел малец – но отец нынешнего старосты Аристарха Семен Репей и так понял: беда! Остальное рассказали следы – отпечатки подков работы ратнинских кузнецов отличить был способен любой ратник.¶

Ратное перуничи брали как вражескую крепость, благо, из-за лесовиков, в поля выезжали при оружии и с доспехом, лежащим наготове в телегах. Главу убийц – старосту, имени которого с тех пор никто в Ратном не произносил вслух, Агей, обезоружив, ломал голыми руками, пребывая в такой ярости, что хруст костей пробивался даже через лязг оружия, а вопли казнимого слышны были, наверно, за версту и дальше. Убийц перебили всех, а ратнинский поп и тут сумел извернуться – благословил с амвона справедливую кару убийцам, проклял их и пригрозил анафемой всем, кто еще осмелится сеять в Ратном рознь. Пытался даже и персонально Агея благословить, но тот, не постеснявшись, прямо в церкви обложил лукавого пастыря всеми срамными словами, какие знал, вышел вон и больше в церкви не бывал ни разу, напоказ молясь только в кладбищенской часовне.¶

«А вот это, видимо, правда. Слишком недавние события, Аристарх сам был свидетелем Но что интересно – табу. Не болтают об этом в Ратном, даже и намеков не слыхать. Похоже, психологический шок дает себя знать до сих пор. Впрочем, на недавний бунт теперь придется взглянуть совсем иными глазами – как на попытку добить род Лисовинов. Вот оно как оборачивается-то…».

Сильна была ратнинская сотня – во времена мятежа полусотника Митрофана, насчитывалось в ней восемнадцать десятков зрелых воинов[20], да много лет подряд имелось на подхвате по несколько десятков новиков. А осталось под рукой Агея – слезы – меньше девяти десятков, да и то вместе с новиками, которых тоже было не так много, как в прежние времена. Видать побились промеж себя христианский Бог да Перун об заклад – чья возьмет в Ратном? Поспорили, а потом, глядя на результат, горько о том споре пожалели, Велес же, в своем подземном царстве, хихикал злорадно, да ладоши потирал.¶

Тогда-то и порешили перуничи, что каждый из них обязан обрюхатить по пять холопок, а из родившихся мальчишек воспитать пополнение для сотни. Сказано перуновым жрецом, правда, было несколько иначе: «Самое меньшее, пять, а так – кто сколько сумеет. У кого же и пятерых не выйдет, друзья и соседи пускай помогают, а буде случится у кого через те дела от жены недовольство, так и власть употребить не грех!».¶

«Какой сюжет для порнофильма! Особенно, насчет соседской помощи, дас ист фантастишь! Впрочем, помнится, один из Римских пап, по тем же самым причинам, разрешил в Германии многоженство».

И с чего ратнинский поп поперек этого дела встрять решил? Нажаловался ему кто-то из баб, но ведь сами же христиане и говорят: «Жена да убоится мужа своего!». В церковь Агей заходить не стал, на улице попа отловил, и крестил тот, через девять-десять месяцев, прижитых в грехе младенцев, шепелявя изрядной прорехой в передних зубах. А крестить ему пришлось тогда много – перуничи постарались на общее благо так, что аж самим удивительно сделалось, праздная баба[21] в том году в Ратном редкостью была!¶

А спустя некоторое время – новая беда! Явились в Ратное княжьи люди в поисках последнего выжившего сына Агея. Провинился Кирюха – княжью дочку украл. На старшего Лисовина смотреть страшно было, почернел весь, враз постарел, шутка ли – род пресечься может! Начали ему друзья намекать, мол, не старый еще, женись второй раз. Все настойчивей и настойчивей намекали, даже с десяток невест присмотрели, каждый на свой вкус. Но Агей все эти намеки однажды пресек раз и навсегда! Встал на капище под идолом и объявил: «Будет нам знамение! Если Корней уцелеет, правы мы были, а если сгинет – кровь односельчан пролили неправедно, тогда пресечение рода Лисовинов станет искуплением того великого греха!». Перечить Агею не осмелился никто.¶

Не пресекся род, вернулся Корней в Ратное! Награжденный и обласканный великим князем Киевским, с красавицей женой княжьих кровей, да еще и двух внуков Агею привез – Фрола и Лавра. Вранье это, будто ратнинский поп нарочно, чтобы напакостить Агею, такие имена близнецам дал, а Агей его за это еще раз отметелил. Крестили детишек в Киеве, и на крестинах сам великий князь за здоровье младенцев чашу осушил.¶

Воспрял духом Агей, даже, будто, помолодел, и перуничи возрадовались знамению, подтвердившему их правоту, а выжившие твердые христиане, стали после ратниской резни именовать сотника Бешеным Лисом. Хоть и звали его так только за глаза, Агей об этом прозвище знал и даже, кажется, им гордился. Однако недолго длилось отцовское счастье ратнинского сотника – умеет христианский Бог посчитаться за проигрыш, пусть даже и пустячном споре, недаром же в десяти заповедях он сам себя именует Ревнителем! Поругались Агей с Корнеем, да так, что сын даже из отцовского дома ушел, благо, что после истребления почти половины твердых христиан, свободного места в Ратном много стало.¶

Мирился Агей с сыном долго и тяжко, скольких трудов это стоило невестке Аграфене, только она и знала, да еще старуха Добродея, чье участие, в конце концов и решило дело. А все потому, что не смирились твердые христиане с победой перуничей, и, если не выступали открыто, то в тайне выдумывали то одно, то другое.¶

«Э! Господин бургомистр! А из-за чего поругались-то? Или тоже неприлично рассказывать? Ладно, решили же, вы сэр, не перебивать – терпите теперь».

Перво-наперво, месяца еще не прошло после ссоры, явился к Корнею молодой ратник Данила и сообщил, что одиннадцать молодых воинов порешили собраться в десяток и желают избрать себе десятником его – Корнея Лисовина. Был Данила из рода сотника Петра (того, что сам от сотничества отказался) и все молодые ратники в новом десятке были из твердых христиан. Агей аж задохнулся от возмущения, когда повестили на сходе о том, что его сын дал согласие стать десятником. Однако против обычая не попрешь – имеют право ратники выбирать себе десятников. Примирение же отца и сына это избрание затруднило еще больше.¶

Потом новая забота вылезла – измыслили (опять же, твердые христиане) собирать Совет опытных воинов, носящих на пальце серебряное кольцо, даваемое за десять побед в поединке с равным противником. Обычай этот принесли с собой черниговцы, говорят, сам князь Мстислав такими кольцами своих храбрецов жаловал. Авторитетом среброносные ратники пользовались очень серьезным, а уж собравшись вместе, могли и самому сотнику окорот дать. И как-то так вышло, что начал этот Совет довольно быстро наполняться зрелыми мужами из твердых христиан, и перуничи оказались в нем в меньшинстве. Подозрительно это показалось Агею, но все по правилам – каждый раз есть два-три свидетеля, да, зачастую, один из них десятник. Так мало того – трех лет не прошло, как пришлось сотнику одевать серебряное кольцо и Корнею, да сидеть с ним на Совете глаза в глаза. Редким по ловкости оказался Корней мечником, да к тому же, если перед сечей выкликали противники поединщика, Корней всякий раз вызывался первым. И побеждал! Почитай, половину из десятка побед, надобных для получения серебряного кольца, он так и добыл – у всех на глазах! Зауважали Корнея Агеича в Ратном непритворно, тут уж и Агею деется некуда было – помирился с сыном.¶

Прожил Агей после этого еще долго. Дождался, пока вырастут и женятся внуки, дождался даже того времени, когда жена внука Фрола, после двух дочек, родила мальчика – правнука. Крестили того Михаилом.¶

А погиб Бешеный Лис через несколько месяцев после рождения правнука Мишки, нелепо и обидно, даже тела не нашли – положили в домовину одежду и оружие. Перуничи справили по сотнику тризну, окропив алтарь кровью черного коня, и порешили двигать в сотники Корнея, которому шел уже тридцать седьмой год и который только что приобрел свое зловещее прозвище «Корзень».¶

Случилось же все так. Осенью, на ярмарке в Княжьем погосте, княжьи людишки, пришедшие в полюдье, попеняли Агею, что податей дреговичи привезли меньше обычного. Может и врали – жадность княжьих людей уже стала притчей во языцех, но Агей пообещал порыскать по глухоманям в поисках неизвестных селищ лесовиков, после того, как встанут реки и замерзнут болота. На снегу искать следы легче – летом-то лесовики за собой следов почти и не оставляют.¶

Сказано – сделано. Пока после большой облавной охоты по первой пороше ратнинцы разделывали туши, клали в ледники, солили и коптили мясо, выделывали шкуры, да занимались другими заготовками, подкатили и крепкие морозы. Агей, всего с десятком ратников отправился по лесам искать следы, а сотне наказал быть наготове – мало ли, большое селище найдется, одним десятком и не примучаешь. Хотя надежда отыскать крупное селение, доселе неизвестное, была невелика. Через несколько дней поисков наткнулись на след волокуши и нескольких пеших, пошли по нему. След раздвоился – волокуша и конские копыта в одну сторону, пешцы в другую. Агей своих людей тоже разделил: пятеро с десятником пошли по следу волокуши, а Агей, еще с пятерыми – по следу пеших. Переночевали в лесу, и еще до полудня вышли к хутору извергов. Изверги встретили ратников, хоть и без радости, но вежливо: кланялись, пригласили в дом, выставили угощение. Дальше же – неизвестность. То ли опоили чем-то, то ли сонных зарезали, никто не знает и спросить не у кого. Единственное, что поняли по следам десятник и пятеро оставшихся воинов – Агея и пятерых ратников, что были с ним, уже мертвыми (или без памяти) дотащили до проруби и спустили под лед.¶

Сами-то ратники, шедшие с десятником, никакого жилья не нашли, потому что след волокуши привел их к поляне со стогами сена. Двое молодых парней, грузивших сено на волокушу, увидев ратников, все бросили и скрылись в лесу, а следы их завели ратнинцев в такие буераки, что и пешему-то пролезть трудно, а уж конному и вовсе пути нет. Вернулись на старый след, к вечеру вышли к хутору. Изверги кланялись, приглашали в дом, сулили угощение, но никто из тех, кто ушел с Агеем, так и не появился, и это показалось десятнику очень подозрительным. На хутор не пошли, а пошарили вокруг и поняли, что тела сотника и ратников спустили в прорубь. Впятером лезть на хутор побереглись, а встали вокруг дозором, отправив гонца в Ратное.¶

Принесенная гонцом весть об убийстве сотника подняла в седло всех, способных носить оружие, и как-то само собой получилось, что во главе карательного похода встал Корней. Никто особенно и не удивился – на святое дело идет человек, за отца мстить! Только вот не догадывался никто, какой вид примет эта месть.¶

Шли быстро, чтобы не растягиваться – несколькими отрядами, и один из отрядов отловил, по пути двух охотников дреговичей. Корней приказал их не обижать, но вести с собой. Когда подошли к хутору, увидели на снегу два пробитых стрелами тела – хуторяне, предчувствуя беду, пытались ночью сбежать, но ратники в дозоре не спали. Взять полным составом сотни хутор, где вместе с бабами и детишками, от силы, набралось бы два десятка народу, никакой сложности не представляло, но Корней задумал нечто иное. Он приказал, снять плетень с огорода и обнести им хутор. Плетня оказалось недостаточно, и тогда в снег воткнули колья и переплели их ветками.¶

После того, как работа была завершена, Корней вышел к самому ограждению и заорал: «Эй, слушайте! Перун Громовержец всегда вашего Велеса побеждал, а Крест Животворящий над всем властвует! Посему, судьба ваша предрешена, и изменить ее не может уже никто и ничто!» Похлопал рукой по плетню и снова заорал: «Знаете что это такое?! Вы ведь, когда покойников своих хороните, корзинь для них плетете! Так вот: это – корзинь для вашего хутора, для всех сразу!».¶

Откуда-то из-за дома вылетели две стрелы, Корней принял их на щит и приказал поджигать хутор сразу со всех сторон. Кое-кому из ратников потом долго вспоминались крики заживо сгорающих людей. Стрелять по выбегающим с хутора Корней запретил, луки в руках держали только четверо: он сам, его приятель с детства Аристарх, ратник Данила и ратник Лука Говорун. Били бегущих по ногам, а когда выбегать люди перестали и крики затихли, раненых подобрали и зашвырнули обратно в огонь.¶

Дождавшись когда пламя начнет спадать, Корней подозвал к себе захваченных охотников и наказал им: «Ступайте и расскажите всем: если к нам с добром, то и мы никого не обидим, а если нет… коли понадобится, то я для всего Погорынья корзинь сплету! Так и рассказывайте!».¶

Кто первый придумал прозвище «Корзень», неизвестно, но так, вскорости, стали звать Корнея и ратнинские перуничи, и погорынские дреговичи, а потом и все Погорынье.¶

Так стал Корней сотником ратнинской сотни и правил ей, без малого, десять лет. Правил не только умело, мудро, но и удачно – люди понимающие знают, что сочетание мудрости и удачливости редко сходятся в одном человеке. Удачей было и то, что младенцы, рожденные холопками по решению перунова братства, ко времени его сотничества стали уже зрелыми мужами и сами обзавелись многочисленным потомством – сотня обрела почти былую силу, и то, что тесть его Святополк Изяславич, став великим князем киевским, оставил Туров и Пинск в области великого княжения, и на туровский стол не сел очередной временщик – посадник не князь, совсем уж не наглеет, да и помнит, что в Погорынье сидит не просто сотник а княжий зять, и то, что на Волынском столе на какое-то время утвердился друг молодости князь Ярослав – настал покой на волынском рубеже, и то, что в Киеве, даже после смерти корнеева тестя, не закрутились новые неурядицы, а сел на целых двенадцать лет мудрый и грозный муж – Владимир Мономах… да мало ли событий, независимых от нашей воли, происходят вокруг, в благоприятном для нас смысле, порождая некое «поле удачливости»? Случается, впрочем, и наоборот, и могут не помочь ни мудрость, ни умения. Корнею, в этом смысле, повезло.¶

Мудрость же Корнея – его собственное достояние. Сумел он, к примеру, правильно расставить людей. Во главе первого десятка встал ратник Данила, сделавшись первым помощником сотника. Десятником девятого десятка и, как бы, старшим над двумя десятками лучших в сотне лучников, стал Лука Говорун. Друга детства Репейку, вставшего во главе Перунова братства под именем Туробоя, путем сложных соглашений и договоренностей, сделали ратнинским старостой. На княжьем погосте, тоже немалыми усилиями, пристроил еще одного друга – боярина Федора.¶

Главное же, умудрился Корней свести на нет внутреннее противостояние между перуничами и твердыми христианами, требуя от всех, без исключения, ратнинцев надлежащего исполнения обязанностей православных христиан, а перуново братство превратив в сообщество профессиональных воинов – да, со своими традициями, обычаями и ритуалами, но творимыми не на показ и православному вероисповеданию вреда не наносящих, по крайней мере, явно. Сумел новый сотник оборотить дело так, что в среде ратников возникло и укрепилось убеждение: искусным воином помимо Перунова братства стать невозможно. А поскольку о серебряном кольце мечтал всякий новик, то молодежь в братство уже можно было не зазывать, а отбирать – запретный плод сладок, а творимое в тайне, для молодежи привлекательно вдвойне. В результате пошли в перуново братство и дети твердых христиан (в тайне от родителей, или при их молчаливом попустительстве), а неугодные Корнею, даже из родов перуничей, туда не допускались (например, недоброй памяти, десятник Пимен).¶

Ну, а умения Корнея – особый разговор. Проистекли они и из удачи и из мудрости (хотя о какой мудрости можно было говорить в годы беспутной юности?). Тем не менее, обретаясь в разных землях и при разных княжеских дворах, тратил время Корней не только на шалости и удовольствия – где только можно, присматривался к действиям воевод, а если получалось, то и расспрашивал их или умудренных жизнью ветеранов. Потому и воевала сотня успешно и потери были невелики, хотя за десять лет сотничества, легло их на душу сотнику немало – два-три человека в серьезной схватке, десяток-полтора в длительном походе, например, в степь на половцев. Но видели ратники, что умеет Корней людей беречь и каждую потерю переживает непритворно и умеет расчесться за нее вражеской кровью, оттого и не услышал он от ратников ни одного слова упрека за все десять лет. От ратников, потому что жены и матери убитых – особый разговор.¶

Удачливость нового сотника снова и снова порождала разговоры о непростой крови, бродящей в жилах Лисовинов. Ложились эти разговоры на благодатную почву общего недовольства Рюриковичами и каких-то смутных надежд на приход «правильного князя». Да, ратнинцы гораздо меньше других страдали от произвола княжьих людишек, да, всему Погорынью было легче оттого, что подати собирает погостный боярин, а не наезжающие раз в год в полюдье бояре с дружинниками, которых боялись и ненавидели, чуть ли не как половцев. Но живут-то люди не в пустыне – слухи и разговоры доходят. Вон, недалече, на другом берегу Случи, стоном стонут после наездов княжьих людишек, и не только смерды, но и бояре-вотчинники. Причем, совершенно одинаково, что в нижнем течении Случи – в княжестве Туровском, что верхнем течении – княжестве киевском, бывших древлянских землях, что и вовсе в истоках – в княжествах Владимиро-Волынском и Галицком.¶

А что до «правильного князя», так в любом городе и окрестностях бояре, купцы и ремесленный люд желают иметь своего постоянного князя, который не поглядывал бы на более почетный и богатый стол, а остался бы навсегда и завещал княжество детям.¶

«А что, были на Руси такие времена, чтобы народ не ждал доброго государя? Так и в Ратном – спроси: «Какие надежды связывают ратнинцы с этой самой»непростой» кровью?» – толком не ответит ни один, но ждут чего-то… эдакого, ждут!».

Не дождались. Моровые поветрия, увечье Корнея на Палицком поле, разгром (иначе и не назовешь) ратнинской сотни в походе на Волынь против Корнеева друга молодости князя Ярослава, прервали удачливую полосу в жизни сотника, а вместе с ним, и в жизни Ратного. Казалось, уже не поднимутся Лисовины… ан нет, поднялись! Вернулся Корней из Турова с княжеской гривной на шее, снова подмял под себя сотню (хоть уже и не ту, что была когда-то), дважды сводил ратников за добычей… Да-а, обычный человек так вряд ли смог бы, видать и правда непростая кровь! А уж когда Корнеев внук Михайла чудесить начал, так и вовсе всякие сомнения пропали… опять же, «Бешеный Лис» – не может быть, чтобы все это просто так!¶

* * *¶

«М-да, сэр, одно дело теоретически рассуждать о том, что у каждой семьи есть свой скелет в шкафу, и совсем другое – понять, что у вашей собственной семьи в шкафчике имеется не один, а целая коллекция скелетов. Средневековье, блин, режут друг друга, как курей и, что характерно, не из каких-то злодейских соображений, а исключительно во славу божью, только боги у всех разные!

Да уж, в идеологии «каждая запятая стреляет», лучше и не скажешь. И не зависит это ни от времени, ни от места – что в Европе, во времена Реформации, что в «отдельно взятых»: Голландии – во времена Вильгельма Оранского, Англии – во времена Кромвеля, Франции – во времена Робеспьера, Штатах – при Эйби Линкольне, у нас – в Гражданскую… да и в других местах, и иных временах. И совершенно неважно, как это называется: религиозными догматами, философской концепцией или политической доктриной. Рецепт один – резня с благими намерениями. Вот и живой пример – в изложении главы Перунова братства, «твердые христиане» выглядят сущими подонками, а их убийство получается вполне справедливым делом, еще и знамением божьим освященным.

Но как лорд Корней сформулировал: «Перун Громовержец всегда Велеса побеждал, а Крест Животворящий над всем властвует» - златоуст, истинно златоуст! А вы-то, сэр, голову ломали: как это все совместить можно, чтобы у пацанов крыша не поехала? Да вот вам, пожалуйста!..».

– О чем задумался, Окормля? – прервал Мишкины размышления Аристарх.¶

– Да тут много о чем подумать придется, батюшка Туробой. Только приехали же уже, – Мишка указал подбородком вперед – вон, Нинеина весь прямо за деревьями.¶

– А все же? – непонятно почему заупрямился староста. – Или, может, спросить о чем-то хочешь?¶

– Да и вопросов тоже много, не для короткого разговора.¶

– Ну, а самый-то, самый? – Любопытство Аристарха стало уж и совсем каким-то неестественным. – О чем более всего узнать хочется?¶

«По идее, вы, сэр, должны заинтересоваться своим необычным предназначением – княжья кровь, нестандартные способности и все такое прочее – намеки-то были более, чем прозрачные… и напрочь обалдеть от открывающихся перспектив, а дальше последует вполне банальное: «Слушайся меня и все у тебя будет». Ну уж нет, насчет перспектив мы и сами, как-нибудь…».

– А почему тебя Туробоем нарекли?¶

– Тьфу, что б тебя! Поехали… балаболка!¶

Глава 3¶

Аристарх остановил коня шагах в двадцати от ворот Нинеиного подворья и замер в седле, Мишка последовал его примеру, а отроки, в соответствии с предварительными указаниями старосты, выстроились полумесяцем позади них еще шагах в двадцати. Ждали недолго – Снежана, крутившаяся во дворе, увидала прибывших и тут же кинулась в дом. Минуты не прошло, как из дверей высунулась Красава, зыркнула на Мишку с Аристархом и втянула голову в сени, словно черепаха под панцирь. Впрочем, довольно быстро выскочила обратно и заспешила, куда-то за угол дома. В проеме ворот появились Глеб с Нежданном, удивленно похлопали глазами – Мишка впервые явился в гости в доспехе и вел себя странно – и отпрянули под окриком Красавы.¶

Почти сразу же Красава вышла из ворот, а следом за ней… Мишкин подарок Нинее – бывший «смотрящий» Иона. Вид у него был вполне ухоженный и благополучный, если бы не совершенно тупое, ничего не выражающее лицо и неподвижный взгляд, упертый в спину маленькой волхвы. Иона, с двумя скамьями подмышками, тащился за девчонкой, как скотина на веревке, ничего вокруг не замечая и повинуясь только жестам соплячки, а та, не удостаивая «подарок» ни словом, ни взглядом, повелительным жестом указала место для установки скамей и мановением руки отпустила Иону.¶

«М-да, сэр, когда вы решили что «смотрящий» крепко попал, это было еще, оказывается, мягко сказано, такое вам и в голову не приходило. Оказаться «макиварой» для отработки приемов ментального воздействия самодовольной девчонкой, врагу не пожелаешь… ох, мать честная!».

Охнуть было отчего. Мишка подозревал, что Нинея заставит Иону оказывать ей сексуальные услуги, а может быть (чем черт не шутит?) и использовать его в качестве донора «жизненной энергии», по методике своей, то ли тетки, то ли наставницы, бабы Яги, но чтоб с таким эффектом! Нет, она не стала двадцатилетней красавицей, но пожилые-то женщины, ведь, тоже бывают и постарше, и помоложе. Если раньше Нинея выглядела, по меркам ХХ века, хорошо сохранившейся женщиной лет семидесяти пяти, то теперь ей едва можно было дать шестьдесят! Ну, может быть, с очень небольшим «хвостиком».¶

Нинея была строга и величественна, но Мишка готов был поклясться, что она заметила его реакцию на изменение своей внешности (ну не могут женщины такого не замечать!), и реакция эта ее вполне удовлетворила. Впрочем, Мишке очень быстро стало не до того – Нинея и Аристарх схлестнулись взглядами. Еще не сели, только встали возле скамей попарно – Нинея с Красавой, Аристарх с Мишкой, а уже…¶

Жрецы разных богов – Перуна и Велеса. Женщина и мужчина, одна считающая всех мужчин (за редким исключением) тупыми скотами, неспособными узреть и понять хотя бы половины сущего, другой, искренне убежденный, что все зло – от баб. Графиня и сельский староста, одна, исколесившая почти пол Европы (а может быть и больше), другой, после того, как стал старостой, даже не участвующий в походах ратнинской сотни – остающийся беречь Ратное. Одна, получившая, по меркам XII века почти энциклопедическое образование, другой… вот о знаниях и умениях Аристарха, Мишка не имел даже приблизительного представления.¶

Нет, это не было поединком, подобным схватке с отцом Михаилом. Аристарх не шел на смерть, как ратнинский священник, а Нинея не собиралась его убивать, было похоже, что она даже и не рассержена, и не раздосадована появлением главы Перунова братства – просто-напросто они существовали в разных плоскостях бытия, почти не пересекающихся между собой, им нечего было делить, ну, разве что… Мишку. Да, пожалуй, так – Аристарх пришел сюда из-за него.¶

Ни поклона, ни приветственных слов – глянули друг другу в глаза, что-то там такое увидели (или не увидели?) и все. Нинея медленно опустилась на скамью, радом, столбиком, словно аршин проглотила, пристроилась Красава. Аристарх почти синхронно с волхвой, так же неторопливо и с достоинством, занял свое место, Мишка попытался проделать то же самое, но не вышло – такому тоже надо учиться. И, почти сразу ощутил давление. Кажется, Нинея не делала ничего, но руки у Мишки вдруг зажили самостоятельной жизнью – заерзали по коленям, принялись оправлять пояс, ножны с мечом, потянулись теребить подол кольчуги. Проявилось ли это как-то внешне, неизвестно, но внутри Мишка ощутил приближение паники – Аристарх просил прикрыть его от Нинеиного волховства, а он сам…¶

«Отставить бздеть!!! Туды тебя в козлодуя трам-пам-пам… не может эта старая кошелка ничего мне… стоп!!! Ощущение знакомое!».

Ощущение, действительно было знакомым – точно так же Мишка не мог совладать с руками, когда пытался изображать из себя посла воеводы Погорынского к боярыне Гредиславе Всеславне… славно тогда волхва его мордой по столу повозила! Мишке сразу же полегчало – то, что понятно, не так страшно. Он поднял глаза и… чуть не выматерился вслух, Нинея на него и не смотрела, а вот Красава уставилась, как очковая змея на мышь. В выражении лица девчонки явственно проступили хищные черты, рот слегка приоткрылся, показав края верхних зубов и стало вдруг совершенно ясно: соплячка испытывает удовольствие – власть ей, власть над людьми подавай!¶

«Ах, так это ты, посикуха! Ну, погоди, сейчас я тебе покажу видеоролик!».

Еще тогда, когда Аристарх попросил прикрыть его от воздействия Нинеи, Мишка вспомнил рекомендацию волхвы – в случае ментальной атаки «выпускать из себя Лиса» и воображать, как тот вцепляется клыками в горло противника. Раздумывая об этом, Мишка пришел к выводу, что у него имеется весьма существенное преимущество перед людьми XII века – натренированное кинематографом и телевидением воображение позволяло представить себе очень реалистическую картинку, практически любого содержания. Люди же XII века могли себе представить только то, что видели сами, да и то, весьма несовершенно. Вспомнить, хотя бы, иконы и иллюстрации в книгах того времени – такое ощущение, что рисовали не профессиональные живописцы, а дети. Ни подчинения законам перспективы, ни знания анатомии, ни других технических приемов! Нет, построить в сознании реалистичную картинку, да еще не статичную, а в движении, в XII веке способны были очень, очень немногие, а создать чисто фантазийный видеоряд (из того, чего сам никогда не видел), вообще, наверно, никто!¶

Этим-то Мишка и воспользовался – мысленно начертил между скамьями, на которых попарно сидели собеседники, воображаемую линию и заставил бегать по ней туда-сюда Лиса. Причем, вправо бежал натуральный лис с рыжей, поблескивающей на солнце шерстью, а налево «оцифрованный» – бронзовый, позванивающий металлическими шерстинками и с весьма красноречивой зарубкой на загривке, оставленной Мишкиным кинжалом. Превращение на поворотах живого лиса в бронзового и обратно, получилось настолько эффектным, что понравилось даже самому Мишке.¶

Что уж там уловили Нинея с Красавой своим экстрасенсорным восприятием (саму картинку или только общие ощущения) понять было невозможно, но Красава, явно испуганно и недоуменно, зыркнула на траву между скамьями, по которой «бегал Лис». Дополнительно Мишка припомнил свое желание выпороть маленькую волхву, после того, как та поизгалялась над дядькой Никифором (помнится, получилось так хорошо, что у Красавы даже зачесалась попка) и постарался максимально энергично «транслировать» это свое чувство в сторону волхвы и ее правнучки. Тут уж Красава откровенно заерзала на скамье и успокоилась только после того, как Нинея едва заметно повела плечом.¶

С Красавой все явно удалось, а вот Нинея… Мишка глянул на волхву, и у него чуть не отпала челюсть – вдовствующая графиня Палий, вроде бы и не улыбнулась, и не подмигнула, но как-то сумела передать Мишке веселое, даже какое-то озорное, одобрение, как если бы воскликнула вслух: «Ай да Мишка, ай да сукин сын!».¶

«Чего она веселится-то? Элементарно, сэр! Помните, как сия почтенная дама неоднократно высказывалась на тему: «Если уж я тебя заворожить не могу, так и никто не сможет»? Она и дальше будет всячески поощрять вашу самодеятельность, чтобы вы не превратились в «оловянного солдатика» перуничей. Поняла, надо полагать, что вы не с подачи Аристарха колдуете – Лис-то ну никак в «номенклатуру» Перуна не вписывается!».

Мишка и сам не заметил, как его отпустила суетливая неловкость – правая рука успокоилась на колене, левая – на рукояти меча, а корпус распрямился, привычно распределяя тяжесть кольчуги без перекоса в какую-либо сторону. Аристарх все это время демонстрировал прямо-таки каменное спокойствие – как сел, так и замер, глядя куда-то за левое плечо Нинеи.¶

Красава, наконец-то, справилась с собой (или Нинея помогла) – прекратила ерзать, коситься под ноги, построжела лицом и вопросила так, словно это Великая волхва заговорила голосом десятилетней девчонки:¶

– С чем пришел?¶

Не «пришли», а «пришел», и вопрос адресовался непосредственно Мишке.¶

«Они что, так и будут через нас общаться? Политес, едрена шишка… А вот хренушки! Аристарх с Нинеей – как хотят, а себя с соплячкой равнять не дам!».

– А здороваться тебя не учили? – что-что, а командный тон Мишка уже отработал и задать вопрос умел жестко.¶

Такой поворот, видимо, предусмотрен не был. Красава стрельнула глазами на Нинею, похоже, ничего в ответ не получила и дала слабину:¶

– Так мы с тобой сегодня уже…¶

– Не от себя говоришь и не с одним мной! – Мишка был неумолим.¶

– Зрав… вы будьте… – прочирикала Красава, растеряв всю свою самоуверенность – с чем пожаловали?¶

– И вам здравия! – Мишка почтительно склонил голову в сторону Нинеи. – Позволю себе напомнить об одном давнем нашем споре. Я тогда усомнился в том, что Красаву уже можно посвящать в искусство творения волшбы, вкладывать силу в детские руки, а светлая боярыня попрекнула меня тем, что я сам вкладываю опасную силу в руки детей, доверяя отрокам убойное оружие. Ныне случилось так, что можно и нужно о том споре вспомнить – три отрока мертвы, а Красава лишь чудом жива осталась…¶

Мишке пришлось прерваться, потому что Нинея дернулась всем телом повернуться к правнучке, но сдержалась и замерла, а Красава втянула голову в плечи и зажмурилась, похоже, ожидая беспощадного удара.¶

«Да она же ничего старухе про драку с Юлькой не рассказала! Ой, быть тебе драной, девонька, да еще как драной… А вы-то, сэр, стукачом оказались, заложили девку, вот те на!».

Под требовательным взглядом волхвы Мишка рассказал обе истории: сначала о вызволении Красавы из собачьей клетки, а потом о дуэли и последовавших за ней репрессиях, добавил и свои соображения по поводу нинеиного запрета перемешивать десятки, а в конце заключил:¶

– С отроками мы справляемся, хотя, порой, и сурово поступать приходится, а вот с Красавой сложнее. Светлой боярыне Гредиславе Всеславне, конечно, виднее, но, на мой взгляд, волховскую науку она постигает хорошо – Савва-то заметно на поправку пошел – но пределов, ни своих, ни чужих, не разумеет. Юль… Людмила же ее убивать или калечить не стала, а сотворила так, что Красава сама бы убилась – просто-напросто расшибла б себе голову об решетку, и все. Это ж какая разница в силах между ними, что Людмила может ее заставить самое себя убить! А Красава этой разницы не разумеет – посчитаться с Людмилой собирается. Добром это не кончится, а меня рядом может и не оказаться… больше же, как мне думается, никто в крепости Людмилу остановить не сможет.¶

Однако и это – не самое скверное, хотя, казалось бы, куда уж хуже? А вот есть, кое-что, и похуже – Красава от власти над людьми удовольствие получает, и чем дальше, тем больше, а это засасывает, сильнее пристрастия к хмельному. Сама она того, к сожалению, не понимает. К примеру, думает, что с Людмилой из-за меня поцапалась, а на самом деле – соперничества во властвовании над умами и душами отроков не стерпела.¶

Мишка говорил, а сам пытался хоть как-то уловить реакцию слушателей на сказанное, во всех этих мистических заморочках, которыми руководствовались бабы и девицы, обладающие «нестандартными» способностями и навыками, он разбирался слабо и сейчас, что называется, вступил на тонкий лед предположений и догадок, постоянно рискуя ляпнуть какую-нибудь несуразицу. Плюс, пресловутая женская логика, которую ему не постичь даже теоретически… Тем не мене, Нинея, кажется, слушала внимательно и, что самое удивительное, Аристарху, похоже, тоже было интересно, а Красава… на нее было просто жалко смотреть – предчувствие неизбежного наказания начисто задавило девчонку. Невольно ей посочувствовав, Мишка попытался хоть как-то смягчить ситуацию:¶

– Прошу понять меня верно: я не жалуюсь и наказания для Красавы не прошу – Людмила ее и так крепко попотчевала – но пригляд за ней нужен, причем, пригляд мужской, а потому хочу забрать в воинскую школу брата Красавы Глеба. Мне ведомо, что светлая боярыня Гредислава Всеславна почитает мужскую половину человечества ущербной – неспособной ощутить тонких течений сущего… спорить с этим не берусь, но в воинской школе и вообще во всей крепости – мужской мир, со своими законами, обычаями и вещами само собой разумеющимися, для женского ума непонятными, неприятными, а то и невыносимыми. Глеб же все это понять сможет и сестру от ошибок удержит… да и Савве приятель нужен, не все ж ему с девчонкой-то…¶

Мишка запнулся, поняв, что «поехал не туда», и быстренько поправился:¶

– Братишка мой Семен командует десятком, где собраны ровесники Глеба, туда его и определю, но христианские обряды исполнять понуждать не стану, а Глеб пусть проследит за надлежащим поведением сестры… волшбу творить на земле, осененной крестом, все равно, что гадить на чужом капище… непотребно это. Да и известия про жизнь в крепости Глеб сможет приносить светлой боярыне по-мужски – с пониманием, а не так, как девчон…¶

Злой удар волховским посохом в землю прервал Мишку на полуслове, видать, все-таки, ляпнул что-то несуразное! Тут же это и подтвердилось – Нинея, наконец-то, заговорила:¶

– Поучать меня будешь?! Только крест где появится, так сразу всех в округе жизни учить начинают! И кто? Скоты тупые, ничего, кроме силы не разумеющие! Волшбу творить? Да зачем? Вас всех и так…¶

И тут Аристарх ДАЛ! Ох, как дал!¶

Мишка вдруг ощутил, что сзади над ним навис кто-то огромный и чудовищно сильный, поигрывая не менее чудовищным оружием и упершись взглядом в то место на Мишкиной шее, удар в которое отделит голову от тела легко и чисто, проведя лезвие точно в щель между шейными позвонками – не в кость, а в хрящ. Аж волосы на затылке зашевелились! И, одновременно со смертельным ужасом (Боже, какой восторг!), Мишка, наконец, ощутил то, чего безуспешно добивался от него Алексей – полное слияние с висящим на поясе оружием! Да, он был несравнимо слабее того, нависшего сзади, но он был РАВЕН ему в братстве острого железа, ставшего даже не продолжением руки, а неотъемлемой частью организма – как крылья у птицы, ибо какая же птица без крыльев?¶

И пришло понимание: Аристарх просил прикрыть не из-за слабости, а из-за неспособности ограничивать силу своего воздействия – все или ничего, а это тоже бывает неуместным и опасным, как ввязаться в мордобой на дискотеке, впершись прямо на танцпол на бронетранспортере.¶

У других собеседников ни восторга, ни понимания не наблюдалось. Красава… Красавы не было, был детеныш мелкого зверька напуганный, даже не до потери сознания, а до блокирования рефлексов, способный только на мелкую дрожь и неконтролируемое опорожнение кишечника и мочевого пузыря. Нинея… Нинеи тоже не было, во всяком случае такой Нинеи, какую знал Мишка. Внешне неподвижная, с закаменевшим лицом, внутри (Мишка ощутил это вдруг обострившимся восприятием) волхва обратилась в дикую кошку, защищающую детенышей и готовую схватиться хоть с мамонтом, хоть с динозавром, напрочь игнорируя полную безнадежность своего положения.¶

Аристарх, кажется, достал даже до отроков – Мишка услыхал сзади несколько щелчков взведенных самострелов и непередаваемый, едва слышный звук, с которым разворачиваются кольца боевого кнута. Изобразив правой рукой сигнал «Стой», он даже не стал оглядываться, откуда-то пришла уверенность: заметят, поймут и исполнят беспрекословно.¶

– Молчать, баба! – рявкнул Аристарх.¶

Это был не голос старосты, это был гром небесный, исполненный человеческим голосом. Мишка, если и не был мастером ненормативной лексики, то уж наверняка, не был и дилетантом в этом специфическом виде искусства, но даже он, при всей своей «подкованности», не смог бы подобрать слова или выражения, несущего в себе столько презрения, уничижения и даже брезгливости, сколько умудрился вложить в слово «баба» Аристарх! Впрочем и Аристарха тоже не было, был Туробой, умеющий, как выяснилось, пробудить боевой экстаз даже в мальчишке и, одновременно, смять, подавить, разметать волю противника! Из всего, что видел ЗДЕСЬ Мишка, именно это, видимо, и проходило по разряду боевой магии – отвлечь, напугать, дезориентировать и, выгадав таким образом, мгновение, добить обычным оружием. ТАМ от поклонников восточных единоборств, Мишка много слышал про всякие энергии и ментальные атаки, но не очень в это верил, а сейчас на собственной шкуре убедился в правдивости тех рассказов.¶

– Долго ты терпение Перуна испытываешь! – продолжал рычать староста, медленно поднимаясь со скамьи. – Слишком долго!¶

Вз-з-зинь! Мишкин меч радостно (именно радостно!) вылетел из ножен, а Мишка вдруг понял, что стоит лицом к Туробою, закрывая собой Нинею и Красаву. Какая сила сдернула его со скамьи он и сам не понял. Женщин понесло защищать или боевой транс «пришпорил» тело, отключив рассудок? А может быть, просто захотелось повернуться лицом к тому, огромному и сильному, кто навис сзади? Мишка и сам не разобрался, но зато прекрасно понял, что он покойник – Туробоя было не остановить! Но и не встать против него тоже было невозможно!!! И… и наплевать!¶

«Ты что? Идиот! Похрен!!! Есть упоение в бою!!!».

А дальше… дальше началось такое… такое… Рациональная часть сознания Михаила Андреевича Ратникова относилась к подобным вещам, вроде бы с пониманием, во всяком случае, признавала сам факт наличия мотиваций, способных высвободить скрытые резервы организма, а вот эмоциональную часть сознания это все никак не трогало – просто не имелось соответствующего личного опыта, а литература, поэзия, кинематограф изображали все это настолько, по его мнению, слащаво и неубедительно…¶

Пальцы Нинеи скользнули по Мишкиному рукаву и легли на кисть левой руки, мертвой хваткой вцепившейся в ножны у самого устья. И… да черт побери, нет в человеческом языке слов способных это описать! В единую вспышку, казалось, способную выжечь мозг, вместилось все: и Нинея, глотающая слезы, вздрагивая плечами под привезенным из Турова платком, и бледная до синевы мать, лежащая в санях вместе тушами убитых волков, и Юлькина ладошка, зажатая между Мишкиными плечом и щекой и еще множество всего – и ОТТУДА и ОТСЮДА.¶

Вспышка полыхнула и угасла, оставив после себя глаза Туробоя и его правую руку. Как с расстояния меньше метра можно удержать в поле зрения и то и другое, было совершенно непонятно, но получалось! Медленно-медленно, как бывает только на экране, большой палец правой руки Туробоя сначала перестал оттягивать вниз пояс, за который он был засунут, потом начал вылезать наружу, а остальные пальцы, до того сжатые в кулак, распрямляясь, указали направление, в котором будет двигаться рука – к рукояти меча.¶

Точно так же медленно, но все же побыстрее руки Туробоя, кончик Мишкиного клинка пошел с уровня левого плеча в ту же сторону и, вроде бы несильно, звякнул плашмя по оголовью рукояти чужого оружия: «лучше не трогай!». Звякнул и тут же двинулся влево, очень красноречиво намекая на то, что может по своему выбору либо рассечь руку между пальцами, либо ткнуться прямо в середину живота, защищенного одной лишь льняной рубахой.¶

Взгляд Туробоя, словно привязанный, проследовал за острым железом, а рука приподнялась, собираясь ударить по плоской стороне клинка, сбивая его вниз, но меч, будто издеваясь, повернулся заточенным ребром: «бей на здоровье!», а потом едва-едва, почти нежно, коснулся льняного полотна.¶

Сколько раз заставлял Алексей Мишку «играть мечом», подкидывая на кончике клинка разные мелкие предметы, но ни разу еще у Мишки не получались столь быстрые и точные, прямо-таки игривые, движения. Меч стал почти невесомым, повинуясь, даже не сокращениям мышц, а одним лишь мыслям, и зрение обострилось, став почти круговым, и тело, вроде бы почти не двигаясь, постоянно перетекало из одного положения в другое, почище, чем на занятиях у Стерва. И… не страшен стал Туробой, совсем не страшен!¶

Миг, и наваждение сгинуло – время снова потекло в нормальном ритме, меч обрел вес, Красава медленно сползла со скамьи на землю, Нинея шумно вздохнула, а Туробой легко отмахнулся от Мишкиного клинка, пробурчав:¶

– Не засти, не с тобой разговор. – Помолчал, дожидаясь, пока Мишка сдвинется в сторону, и продолжил, оставаясь стоять, нависнув над Нинеей: – Опять вывернулась… изворотлива, аки Велес твой.¶

– Ты не жрец… – попыталась вставить Нинея.¶

– Да! – прервал ее Туробой. – Всего лишь потворник[22], но на тебя, старая, и того довольно будет! Нечем тебе воинскому духу противиться!¶

«Это что же, у языческих жрецов тоже какая-то иерархия и чины были? Потворник, надо понимать, ниже жреца, но тоже не мало, раз он так на Великую волхву наезжает… Стоп, не отвлекаться!».

Туробой тем временем продолжал вещать ультимативно-издевательским тоном, и когда по лицу косящейся на лежащую Красаву Нинеи становилось уж очень заметно, что она не столько слушает, сколько терпит, в голосе его снова прорезался громоподобный рык.¶

– … Коли ты о войске возмечтала, то не бывает войска без князя, как и князя без войска! Есть он у тебя – настоящий князь? Не избранный, не поставленный, не самозваный, а природный – князь по крови и по духу? Видать есть, коли ты войском озаботилась! У нас тоже есть!¶

«Это он о ком?»

– А осенен ли твой князь благостью богов, способен ли наделить землю свою благополучием, призвать на нее благословение и защиту высших сил? Наш может! Ему и Макошь и Перун благоволят, и от Креста он милостью не обделен, да и Велес твой к нему добр!¶

«О вас, сэр Майкл, о вас, о ком же еще?».

– А прославлен ли твой князь истинно княжьим делом – градостроением? Ведь никто, кроме князей, от веку города не ставил![23] Наш один городок уже заложил!¶

«Что он несет? Да я же без Нинеи ничего бы…».

– А даровано ли твоему князю воинское искусство? Удачлив ли он, храбр ли, почитает ли его дружина? Наш храбр, удачлив и люди ему подчиняются охотно! Вот, гляди! – Туробой швырнул под ноги Нинее добытый в Отишии посох волхва. – Кажись, второй уже? А?¶

«Вранье! Я в Куньем городище вообще не был!»

– А теперь самое главное – способен ли твой князь переять удачу другого князя? Сможет ли одолеть в бою, перейдет ли к нему сила и удача побежденного?[24] Вспомни своего князя и погляди на нашего – кто кого одолеет?¶

«Ему что, Корней рассказал, что княжича Михаила соплей перешибешь? Да нет же! Он про Нинеины планы ничего знать не может – блефует, зараза, но как блефует!».

– На этом все! – совершенно неожиданно закруглился Туробой. – Нужное ты услыхала. Поймешь – твое счастье, не поймешь – твоя беда! Пошли, парень!¶

Туробой ухватил Мишку за плечо и, чуть ли не силой, поволок его к сидящим в седлах опричникам, задев ногой и опрокинув опустевшую скамью, на которой они до того сидели.¶

«Ну, это уж хамство, господин бургомистр! Можно было бы и аккуратнее, прямо, как дверью хлопнул».

Оглянувшись, Мишка увидел, что Нинея склонилась над лежащей на земле Красавой.¶

– Дядька Аристарх, ты Красаву-то не убил, часом?¶

– Оклемается, от этого не умирают… зато и наказания от старухи избежит, то на то и вышло, а урок нужный получила! Нет, ну это ж надо так обнаглеть! Отроками она повелевать взялась! Козявка, едрен дрищ! Ничего, теперь в разум войдет…¶

– Если вообще разума не лишится… – неуверенно пробормотал Мишка – дите ж еще совсем…¶

– Вот с малолетства и надо вразумлять! Меж бабья пускай свои выкрутасы творит, среди холопов! С вольными смердами, уже как выйдет, а перед воином баба, волхва она или не волхва, только в одном виде быть должна: глаза в землю, язык в жопе, руки на пи…е!¶

– Ну уж… – Мишка от такого пассажа даже слегка опешил.¶

– Не «уж», а «так»! Иной вид может быть только по приказу… и еще, когда баба воина из похода или долгой отлучки встречает! Тогда: в правой руке чарка, в левой – закуска, подол – в зубах! И никак иначе!¶

Подобные высказывания, да еще со смачной присказкой «едрен дрищ», были настолько нехарактерны для ратнинского старосты, обычно степенного и выдержанного, не склонного к ругани, что Мишка даже споткнулся на ровном месте. Потом, правда вспомнилось «в тему», как призванные на армейские сборы, с виду вполне приличные мужики, надев форму и оказавшись в казарме, превращались вдруг в такое жлобье… Видимо, тут имел место тот же эффект – смена имиджа – староста слишком вошел в роль сурового воина, вправляющего мозги глупым бабам и подросткам.¶

– А ведь ты соврал, Окормля! – поведал неожиданно Туробой, умащиваясь в седле.¶

– А?¶

– Помнишь, ты ляпнул, что волшбу творить в крепости, под сенью креста, все равно, что гадить на чужом капище?¶

– Да… а что такое?¶

– Крепость с часовней не капище, а славище! Капище – место упокоения умерших, а идолы на капище, суть, почти то же самое, что кресты на христианских могилах. На капищах творят тризны по усопшим, общаются с душами предков, приносят им жертвы[25]. Так что, капище – что-то, навроде жальника, кладбища, хотя и на иной лад, чем у христиан[26]. А богов мы славим на славищах, там идолов нет, не нужны они богам. Мы, славяне, славим своих богов только за то, что они есть. Мы ничего у них не просим, потому что они уже все нам дали. На своих праздниках мы приносим им дары, но это не подношения, а приглашение к нашему праздничному столу, этим мы показываем, что мы, их внуки, живы, что у нас есть все необходимое, и мы помним наших богов и наших предков, помним и храним наше уважение им. А если ты начинаешь чего-то просить у богов, значит, ты слаб. Слаб, прежде всего, духом.¶

Староста пристально посмотрел на Мишку, как-то вдруг весь подобрался и в голосе его снова зазвучал рык:¶

– Это в христианских храмах у Бога все время канючат: «Подай, прости, помилуй, спаси!». Рабы, едрен дрищ! Понял теперь, для чего воинам перуново братство нужно… даже если они христиане? Понял?!¶

– Д-да…¶

– Так вот: чтобы я больше от тебя не слышал, что мы отрокам умы смущаем! Воинов мы воспитываем, воинов!¶

«Ох, мать честная! Так вот почему лучшие воины в перуновом братстве воспитываются! Морально-психологическая подготовка, идущая в разрез с христианской кротостью – не проси, а будь достоин, встань вровень с предками и богами! Да ведь Нинея о том же самом толковала! «Ощути себя наследником древнего рода, продолжателем дел славных предков, частицей великого народа славянского, внуком Божьим!». Нет, милейший бургомистр, зря вы баб за людей второго сорта держите, самую суть они не хуже вас понимают!».

– Понял, батюшка Туробой… прости, не по злобе дурное сказал, по незнанию.¶

– То-то же! А отроков теперь можешь перекидывать из десятка в десяток, как захочешь. Эта – Туробой небрежно мотнул головой в сторону подворья Нинеи – и пикнуть не посмеет.¶

«Ну, уж и «не посмеет»… нет, герр бургомистр, вы, конечно же, великий и ужасный, но и бабка тут тоже не в СОБЕСовской очереди стоит. «Не сочтет нужным» или «посчитает несвоевременным» – вот это для Нинеи больше подходит. И вообще, весь этот спектакль, похоже, разыгран только для вас, сэр Майкл, потому, что объяснить Нинее ее ошибку и порекомендовать не упорствовать, Аристарх мог бы и через Беляну… но как он нам всем по мозгам врезал! Нет, сэр, спектакль был нужен! Иначе, как бы он вам силу воинского духа продемонстрировал? И… вот, блин! Этот спектакль и для Красавы тоже нужен был! Бабка ей сколько угодно могла на словах объяснять про силу служителей Перуна, но вот так почувствовать ее на собственной шкуре… лучшего лекарства от детского беспредела и не придумаешь!

Они что же, сговорились? Или Нине было приказано, а она умудрилась, исполняя требование, от которого не могла отказаться, соблюсти, как-то, и свой интерес? А может быть, это было совместное действо коллег, которым надо было провести «практикум» для учеников? Теперь встретятся, где-нибудь, и обсудят результаты… да еще и лорда Корнея третьим пригласят… Хватит, сэр! Остановитесь, а то в любом слове и взгляде заговоры видеть начнете! Учиться! Да, блин, по Ленину: «Учиться, учиться и еще раз учиться!», тогда и начнете понимать смысл происходящего! А в условиях дефицита информации, все ваши гадания – чистой воды паранойя!».

Когда Мишка с Туробоем въехали на лесную дорогу и Нинеина весь скрылась за деревьями, староста резко расслабился, утер рукавом лицо и шумно вздохнул:¶

– Ф-ф-у-х-х, парень, учить тебя… воевать и то легче!¶

– Учить? – изобразил удивление Мишка.¶

– А ты думал я сюда ради этой бабищи притащился? Да все, что я ей сказал, она не хуже меня знает, а силой покрасоваться, так это отрокам твоим пристало, я для таких игрищ стар уже. Просто Леха уже отчаялся тебя отучить все только разумом понимать – вреден разум в бою, медленный он, тело само все делать должно по велению души горящей! Почуял разницу? Вижу, что почуял – меч у тебя в руке, как живой играл! И много в тебе тогда разума было?¶

– Я как-то и не подумал…¶

– И не надо! – Аристарх решительно рубанул ладонью воздух. – У настоящего воина, когда требуется, тело само думать может! Зрение, слух, обоняние, осязание ему все, что надо говорят, разуму к этому добавить нечего, а оружие само свое дело знает…¶

– Какая же война без ума…¶

– Война с умом, а поединок должен быть только на чувствах и навыках, чтобы оружию не мешать… Что, не понял? Ну, как тебе объяснить… ну-ка, скажи: почему у Георгия Победоносца на иконах лик скорбен?¶

«Блин, опять поехали… жрец, то есть, не жрец, а… потворник, кажется, а на христианские иконы ссылается…».

– Ну… потому, что Георгий великомученик…¶

– Дурак! Лик скорбен, потому что Георгий не убивает Змея, а казнит! Не сам решил, а приказано ему Зло покарать! Не он приговор вынес – воля Божья! Так и воин, настоящий воин – не след ему одновременно судией и вершителем быть. Настоящему воину власть дана узреть Зло, под какой бы личиной оно не крылось, и приговор ему вынести, а оружие сей приговор исполняет! Но для этого оно живым должно быть, а такое бывает только в руке истинного воина! А еще его смущать ничего не должно – воин решил, оружие исполнило, и ответ за это не на нем, а на воине! Если же у тебя в руке мертвое железо, то все на тебе, и каждый раз раздумывать надо: как, да что, да «Не убий», да куда железо направить, да как самому уберечься, да… много чего, а если ворог, сиречь воплощение Зла, прямо перед тобой, то думать некогда! Понял?¶

– Вроде бы…¶

– Ни хрена ты не понял… пока, но начинаешь понимать… ничего, выучим!¶

Как ни странно, но староста ошибался – еще ТАМ Михаил Ратников познал чудо отношения к автомату Калашникова, как к живому существу, и, самое поразительное, «Калаш» на такое отношение отзывался! Сам бы не ощутил – не поверил бы, но ощутил и был при этом трезв и в своем уме, а позже, в конце девяностых годов, не единожды слышал рассказы о том, что есть, оказывается, и молитва «Калашу», правда содержания молитвы никто из рассказчиков не приводил. Разговор, как правило, сводился к тому, что там, в Чечне, молиться некому – все предано и все продано, а против «Аллах акбар» только «Калаш» и помощник…¶

– Скажи-ка лучше: – прервал Мишкины воспоминания староста – а чего это ты такое сотворил, что та соплюшка враз увяла, да все себе под ноги косилась, будто что-то там такое бегает… или ползает?¶

– А вот его – Мишка вытащил из подсумка бронзового Лиса – между нами бегать заставил! В одну сторону обычный лис бежал – рыжий, а в другую вот такой – бронзовый, только размером с настоящего.¶

– Хо-хо! Силен! – Аристарх выставил в улыбке зубы из-под усов. – Это ты ловко!¶

– Да не в моей силе тут дело, дядька Аристарх, а в их чувствительности! Ты-то, вот, ничего не увидел, да и они… не знаю: видели ли Лиса, или как-то иначе ощущали…¶

– Старуха точно видела, да и девка, наверно, тоже. Хороший тебе оберег Настена дала, и попользовался ты им правильно…¶

– Почему Настена? Это у меня не от нее, а с куньевского капища…¶

– Едрен дрищ, – брови Аристарха изумленно взлетели вверх – так ты сам не знаешь, что это за зверь?¶

– Откуда? Отец Михаил о таком не рассказывал, а больше никто…¶

– Ну… это ж… я даже и не знаю… – Аристарх возмущенно шлепнул себя ладонью по бедру. – Да разве ж можно так?! Ты о чем своей головой книжной думаешь? Неизвестную вещь с собой таскать, да еще пользоваться ей…¶

– Ну, почему же неизвестную? Мне Нинея объяснила, что есть двенадцать зверей Велеса: Лис, Медведь, Рысь…¶

– Что-о? – Аристарх, прямо на глазах начал опять превращаться Туробоя. – Велесов звериный круг? Да ты хоть знаешь?.. Да не знаешь ты ни хрена, едрен дрищ! Не двенадцать зверей в круге, а тринадцать – в середине круга Змей – сам Велес!¶

Вщи-ш-ш, меч старосты вылетел из ножен, и Мишка невольно зажмурился и отшатнулся – староста, видимо «на автомате», хитрым воинским приемом швырнул солнечный зайчик с клинка ему прямо в глаза.¶

– А ну, бросай эту пакость!!! Бросай, я сказал!!! Да не наземь, а на меня, вот сюда!!!¶

Приказ был отдан так, что не подчиниться было невозможно. Чак! Хоть и не ходил сейчас староста с сотней в походы, но в молодости, видать, был лихим рубакой (впрочем, чего еще ждать от друга детства действительно искуснейшего мечника Корнея) – разрубить на лету бронзовую фигурку, это надо было суметь! Хотя уверенности в том, что это у Аристарха получилось, не было – слишком быстро все произошло. Лиса было откровенно жаль, однако переть против правил, которые сам толком не знаешь, но видимо, очень серьезных правил, было глупо и опасно. Все, на что осмелился Мишка, так только отметить в памяти место, где последний раз мелькнул в траве бронзовый блеск, потом можно будет сюда вернуться и поискать.¶

– Вот так-то! – Аристарх, не глядя, ловко кинул меч в ножны. – Ну, подтирка Велесова, как обошла тебя дурня… Знать бы раньше, так она бы у меня окарачь уползла, если б жива осталась… вернуться, что ли? – Аристарх начал придерживать коня, похоже, всерьез собрался поворотить назад. – Ты не почуял: волхва на тебя через него давила?¶

– Волхва… не знаю, но сам Лис меня подчинить пытался. – Мишка решил, хотя бы внешне, принять правила игры. – Может по приказу волхвы, а может и сам по себе.¶

– И что?¶

– А ничего! Я ему такую зарубку на загривке поставил… враз ручным сделался! Ты думаешь, почему он у меня так послушно под ногами туда-сюда бегал? Я может быть много чего не знаю, но куклой ничьей не буду, на это у меня сил и разумения хватит!¶

– Ишь ты… не будет он… сам не заметишь, как оседлают… – Говорил-то Аристарх тоном ворчливым, но вот выражение лица у него тону никак не соответствовало. Староста внимательно-настороженно всматривался в своего ученика, словно спрашивая: «Что ж ты за парень такой, Окормля?». – Ну, что ж… впредь тебе наука. Ладно, возвращаться плохая примета… Поехали!¶

* * *¶

– Дуроломы!!! Козлодуи!!! Драть вас не передрать!!! Вы что о себе возомнили, соплячье племя?! Думаете: вам мечи навесили, так вы уже и полными ратниками заделались? Величаться перед отроками надумали, перед девками гоголем ходить? Щенки мокрожопые!¶

Корней драл глотку так, будто перед ним стояли в строю сотни воинов, хотя на самом деле на его перекошенную яростью рожу испуганно пялились лишь две шеренги опричников, да еще Аристарх с Мишкой сидели в седлах чуть в сторонке.¶

– Товарищей своих по боевому походу обижать? Урядникам грубить? Я вас уму-разуму научу, только сопли на версту во все стороны полетят!¶

Дед встретил вернувшихся из Нинеиной веси возле моста через крепостной ров уже верхом, вид имел сердитый и перекрикивая топот копыт по настилу моста скомандовал:¶

– А ну, все за мной, зыдрыги гребанные!– Развернул коня и двинулся в сторону стрельбища. – Шевелись, едрена-матрена!¶

Правда была, при этом у Корнея маленькая заминка – ровно на столько, сколько понадобилось, чтобы кинуть на Аристарха вопросительный взгляд и получить такой же безмолвный ответ, которого Мишка не видел, потому что смотрел на деда. Впрочем, догадаться было нетрудно – Корней интересовался итогами визита к волхве, а Аристарх, видимо, его успокоил.¶

На стрельбище Корней приказал опричникам спешиться, построится, и началась ругань, поначалу не имевшая никакой информативной нагрузки, но потом, сквозь перлы ненормативной лексики начала проглядывать причина воеводского гнева. Похоже, кто-то (а может и не один человек) нажаловался воеводе, что опричники, опоясавшись мечами, загордились и начали вести себя неподобающе отрокам, находящимся в обучении.¶

Мишка прекрасно понимал, что иначе и не могло быть – ребята участвовали в реальных боях, видели кровь и смерть (свою и чужую), познали вкус победы и обрели вожделенные воинские пояса. Не могло это не сказаться на их поведении и самооценке. Да и на психике тоже. Взять, хотя бы атаку конницы у Яруги – устоять, когда на тебя прут галопом конные копейщики, да не просто устоять, а удачно отстреляться – какая дикая нагрузка на подростковую психику и какая победа над собой! Бесследно такое не проходит. Тем более, не мог пройти бесследно обряд «удара милосердия», а через него десятник Егор провел всех опричников. Ну и посвящение в Перуново братство – совершенно недвусмысленное выделение опричников из остальной массы отроков – тоже не хухры-мухры.¶

Конечно же, после такого, первые два десятка Младшей стражи стали поглядывать свысока даже на тех, кто участвовал вместе с ними в походе за болото, но мечей не удостоился, а уж на остальных соучеников так и вовсе поплевывали. Разумеется, все это было достаточно наивно и почти безобидно по сравнению с тем, чему Мишка сам был свидетелем во время срочной службы в Советской армии, и вообще не шло ни в какое сравнение с дедовщиной в армии Российской, но пресекать это следовало в корне. Во-первых, потому, что Младшая стража не была «армией мирного времени», и конфликты между отроками могли самым фатальным образом сказаться на их боеспособности. Во-вторых, потому, все это приходило в вопиющее противоречие с насаждаемой в Младшей страже идей воинского братства.¶

А еще Мишке было чрезвычайно любопытно, какие рецепты противодействия дедовщине имеются у сотника латной конницы, который, по идее, ни с чем подобным сталкиваться в своей практике был не должен.¶

Начал дед с того, что увел опричников из крепости в такое место, где никто посторонний их не увидит и не услышит, значит, не хотел позорить ребят при всех. Продолжил Погорынский воевода тоже вполне тривиально – громкой руганью. Начал он бодро и энергично, но довольно быстро выдохся и сейчас, было понятно, выдавал «заключительные аккорды». Мишка, будучи уверенным, что этим не закончится, приготовился наблюдать продолжение воспитательного процесса.¶

– Сейчас посмотрим, как вы врученным вам оружием пользоваться способны! – Многообещающе завершил Корней свой монолог. – Вон учебные мечи лежат, разбирайте.¶

Дед спешился, велел подать ему деревянный меч, а опричникам приказал выстроиться в очередь. Дальше началось избиение. Первый из «проверяемых» не успел сделать вообще ничего, получив удар по пальцам, сжимавшим рукоять учебного оружия. Если бы не латная рукавица, пальцы были бы раздроблены, а так, он лишь выронил меч и согнулся, прижимая пострадавшую руку к животу.¶

Вторая жертва сотника Корнея успела прикрыться щитом и получила удар по ноге, заставивший шлепнуться на землю. Третий опричник видимо решил, что лучшая оборона – нападение, за что и поплатился. Корней легко парировал его выпад, а потом, ухватив за бармицу, слегка повернул шлем на голове у отрока. И как воевода умудрился заметить, что подбородочный ремень не затянут как следует? Сдвинувшаяся полумаска закрыла парню обзор, и он остался стоять, слепо размахивая руками – дурак дураком.¶

В том же духе «показательное выступление» и продолжилось – не просто избиение неумех, а еще и с элементами издевательства. На шестнадцать человек дед потратил примерно минут десять, и то только потому, что один из отроков, пользуясь увечьем сотника, скакал вокруг него козлом, не давая к себе приблизиться. В конце концов и он, допустив промах и получил по зубам краем собственного щита.¶

Дойдя до конца очереди дед остановился и с преувеличенным удивлением громко спросил:¶

– Кхе! И ты туда же?¶

Последним в очереди стоял Мишка, ответивший деду так же громко, чтобы слышно было всем:¶

– Мои люди дураками выставились, мне и ответ держать!¶

Рассчитывать на победу было просто смешно, продержаться некоторое время, не теряя достоинства, реальных шансов было мало, оставалась только надежда на то, что дед, из педагогических соображений, не станет работать в полную силу, чтобы не подрывать авторитет боярича в глазах подчиненных и… на только что полученный в Нинеиной веси урок.¶

Мишка слегка пригнулся и скользящими шажками пошел вокруг деда, выдерживая дистанцию, а сам отчаянно пытался воспроизвести ощущения боевого транса, в который он окунулся под воздействием Аристарха-Туробоя. Нет, не получалось – помнить помнил, а вот воссоздать…¶

Корней, слегка склонив голову набок, с интересом наблюдал за внуком. Подождав, пока Мишка «задействует подсветку» – встанет так, что солнце окажется у него за спиной, а тень вытянется в сторону сотника, Корней одобрительно кивнул и тут же нанес удар, от которого Мишка, хоть и прикрылся щитом, но вынужден был отшагнуть назад, чтобы сохранить равновесие.¶

Сразу стало понятно: давать внуку послабления дед не намерен. От следующего выпада Мишке удалось увернуться, еще один удар он опять принял на щит, но неудачно – пришлось превращать падение в кувырок назад. Подняться Мишка не успел, дед уже навис над ним и уйти от удара удалось только кувырком вправо. Получилось неожиданно удачно – открылась возможность для атаки, Мишка воспользовался ей и… непонятно как, лишился оружия, словно по собственной воле вывернувшегося из его руки.¶

На этом можно было бы и заканчивать, но уроки Алексея не пропали даром – как в руке оказался кистень, Мишка не понял и сам, да и не до того было. Левая рука слушалась плоховато, но прикрыться щитом, все же, удалось, а ремешок кистеня захлестнул крестовину дедова меча. Мишка, что было силы рванул ремешок на себя и полетел на землю – дед спокойно выпустил оружие и двинул раскрытой ладонью в латной рукавице прямо в полумаску Мишкиного шлема.¶

Поражение было полным и несомненным, но опричники, почему-то, разразились радостными воплями, словно их боярич забил гол в решающем матче футбольного чемпионата. Мишка, правда, воспринимал это все смутно – в голове гудело, перед глазами мелькали искры. Привел его в себя голос деда, уже успевшего вернуться в седло:¶

– Тиха-а!!! Слушать сотника, раззявы!!! Молчать!!! – Дед дождался, пока установится тишина, выдержал длиннющую паузу и продолжил уже спокойным голосом: – Ну, поняли, какова ваша истинная цена – что с вами может сделать воин, пусть даже и увечный? В другой раз в сторонку отводить не стану, а наоборот, позову девок и у них на глазах вас измордую.¶

– А стоит ли возиться, Кирюш? – подал голос молчавший до сих пор Аристарх. – Может быть, выгнать их к чертовой матери?¶

– Да нет, Аристаша, кому они нужны, пусть даже и опоясанные? Сам же все сейчас видел. Ни один десятник их к себе не возьмет – и слабы еще по малолетству, и навык иной, нежели в ратнинской сотне, а переучивать, хуже, чем заново учить. – Приподнявшись на стременах, Коней окинул взглядом не на шутку перепуганных опричников и, снова перекосившись лицом, заорал: – Слыхали?!! И не надейтесь, что мы шутим или просто пугаем!!! Нигде, кроме Младшей стражи вы не надобны, а что с изгоями бывает, вы и сами знаете, так что, держаться вам за Младшую стражу надо, как за мамкину титьку – без нее вы никто и ничто! Если же вы думаете, что вам воинские пояса дадены за доблесть, так нет! Если думаете, что их для вас Михайла добыл, заклад выиграв – тоже нет! Они вам в наказание даны!!!¶

Если до этого момента Мишка, в общем-то, ясно понимал, что и зачем делает дед, то последняя фраза поразила его не меньше, чем всех остальных присутствующих.¶

– В наказание за то, что вы боярича Михаила и наставника Андрея одних под вражьими стрелами бросили! А я вас с ним послал для того, чтобы вы его оберегали, как и надлежит простым воинам своего начального человека оберегать!¶

Это была явная несправедливость, но Аристарх молча кивнул, подтверждая сказанное Корнеем, а Мишка просто не решился вставить слово поперек.¶

– Вот для того вас в воинское братство и приняли, – продолжал дед – что для ратника, обережение своего начальника – не добрая воля, а обязанность! Может так статься, что вскоре нам опять в бой идти, а посему запомните: если с Михайлой что случится, никому из вас не жить! Больше от вас толку пока никакого нет, и если вы с этой обязанностью не справитесь, то более вы мне нужны не будете, а раз опоясанных воинов в холопство возвращать нельзя, то наказание будет вам одно – смерть!¶

Корней немного помолчал, оценивая впечатление, которое его речь произвела на опричников. Впечатление было сильным, по виду отроков было понятно, что в угрозу они поверили всерьез.¶

– Вот так! Кхе! Учеников в Воинскую школу мы и новых набрать можем, а боярич Михаил у нас один… – дед неожиданно запнулся и поправил сам себя: – … старший из бояричей. Братья Михайлы, не важно, по крови или через Святое Крещение, тоже бояричи, и если кто из вас им сгрубит или ослушается, велю старшему бояричу наказывать за это жестоко, вплоть до лишения живота! – Дед обернулся к Мишке. – Понял меня?¶

– Так точно, господин воевода!¶

– И не жалеть!!! Парочку зарежешь, остальные умнее станут. А теперь… пошли вон, недоноски!!!¶

И вот тут-то Мишка, в очередной раз, убедился, что месяцы учебы не прошли для отроков зря. Вместо того, чтобы бегом рвануть от грозного рыка воеводы, опричники шустро выстроились в колонну по два и, повинуясь командам Степана, печатая шаг, лихо промаршировали мимо воеводы в сторону коновязи.¶

– Кхе! – универсальный комментарий Корнея явно имел одобрительную интонацию.¶

«Вот тебе и «Кхе!». А представьте себе, сэр Майкл, что оружие у вас в руке играло бы так же, как в те несколько секунд, когда вы были под воздействием господина бургомистра! Вот бы шоу устроили, пацаны бы уссались от восторга! Конечно, лорд Корней и тогда бы победил, но… а вообще-то не факт – он-то на протезе, а у вас подвижность и глазомер усилились бы будь здоров… Не важно! Главное, надо учиться входить в боевой транс, а научиться этому можно только у Аристарха. Увы, но если даже другие это и умеют, тот же Алексей, например, то обучить этому искусству, видимо, очень сложно, а Аристарх обучить может, но вместе с этой наукой придется осваивать еще кучу мистических прибамбасов из арсенала жрецов Перуна. Ну, будем считать это платой за учебу, да и не бывает информация лишней, сами же поняли, сэр, что разобраться в некоторых обстоятельствах, без знания этих самых прибамбасов, невозможно!».

Из задумчивости Мишку вывел Зверь, пихнувший его мордой в спину, мол: «Долго тут еще торчать будем, хозяин? С утра же не жравши!». Действительно, они остались на стрельбище одни – опричники убрались первыми, за ними, стремя в стремя, последовала «сладкая парочка» Корней и Аристарх. Судя по жестам, староста как раз живописал воеводе, как между ним и Нинеей бегал бронзовый лис.¶

– Прости, Зверюга, задумался, сейчас поедем – тебя покормить надо, а опричникам разъяснить: что лорд Корней говорил, что, при этом, имел в виду, что на самом деле думал и какие выводы из всего вышеперечисленного надлежит сделать. А то запугал старый хрен детишек: «Зарезать! Не жалеть!». Он же, на самом деле, добрый… ну, почти. Оп-па! Поехали!¶

Заниматься разъяснительной работой Мишке не пришлось – судя по жизнерадостному ржанию опричников, столпившихся у конюшни, кто-то уже взялся поднимать их угнетенный выступлением господина воеводы «морально-политический» дух, и… разумеется, это был «начальник тыла» Илья. Пережидая очередной взрыв смеха, он смачно откусил кусок морковки, целый пучок которой держал в руке, пожевал, жмурясь, как кот, а потом продолжил:¶

– Это еще что! А вот был случай… пришла как-то к Добродее молодая баба и жалуется, что муж де к ней охладел. Так, мол, и так: лягухой обзывает, глаз, говорит, у тебя рыбий, и ни любви, ни ласки, от него ни по будням, ни по праздникам. Прям беда! Добродея ее спрашивает:¶

«Бьет?»¶

Та отвечает:¶

«Бывает… иногда, да и то… как-то без интересу, вроде, как работу исполняет, даже обидно!».¶

«Да», говорит Добродея, «Беда у тебя тяжкая, но помочь ей можно! Научу я тебя наговору чудесному, всю холодность мужнюю, как рукой снимет: и лупить тебя будет от всего сердца, и… все прочее творить станет от всей души, пламенно! Слушай и запоминай, слова там такие: «Я женщина слабая, беззащитная, меня всякий обидеть может!» Запомнила? Повтори».¶

Ну, та повторила, а Добродея сердится: «Да не так, дура! Это со страстью говорить надо, даже не говорить, а кричать! Чтобы со слезой, со злостью... Ну представь себе: ты мужняя жена, а всякий обидеть может! Разве ж это жизнь?».¶

Мучились они мучились, наконец, сказала бабенка все, как надо.¶

«А теперь, бедолага, запоминай самое главное: на каждое слово этого наговора должен приходиться один удар скалкой! Вот так: «Я! Женщина! Слабая!»…¶

Илья запищал женским голосом и принялся наносить «удары» зажатым в кулаке пучком морковки.¶

«Господи, знал бы Антон Павлович, из каких глубин веков пришли к нему эти слова!»[27]

– Ну, бабешка от такого обалдела слегка и спрашивает Добродею:¶

«Почему скалкой?»¶

«Ну, не скалкой, так вальком или рубелем. Да что ж у тебя дома снасти нужной не найдется? На крайний случай, можно и поленом, только гляди, чтобы не очень занозистое попалось. И лучше бы не при детях, они у тебя хоть и малые совсем, но смотреть на такое им не надо».¶

«Да нет, матушка Добродея, ПО ЧЕМУ бить-то?»¶

«Так по мужу! По чему ж еще-то?».¶

Проходит, значит, дней десять или двенадцать, и приходит та бабешка к Добродее в другой раз.¶

«Спасибо, матушка Добродея! По гроб жизни благодарна тебе буду, вот, прими подношение от всей души!».¶

А сама, прям, цветет: щеки румяные, глаза блестят, тело так и играет, на шее следы от поцелуев страстных… правда, под газом синяк, слегка прихрамывает и вроде как тревожится о чем-то.¶

«Ну что, помог тебе наговор чудесный?».¶

«Еще как помог, матушка Добродея! Такие страсти, такие страсти… а любимся как! Спальную лавку напрочь расшатали, другую ставить пришлось, на сеновале все сено разворошили, в кладовке полку со стены оборвали, на огороде пугало повалили…».¶

«Это что ж, ты везде снасть горячительную разложила, даже на огороде?».¶

«Да нет, матушка Добродея, я уж и так, без снасти приспособилась, голыми руками!».¶

«Ага! Это ты молодец, умница. А глаз-то муж подбил?».¶

«Нет, матушка Добродея, свекр. Я, вот как раз из-за этого, у тебя еще совета спросить хочу. Опасаюсь я… такое дело, понимаешь… Пошла я вчера свекра со свекровью навестить. Все честь по чести: пирожков напекла, в корзиночку сложила, платочком накрыла… Прихожу, здороваюсь, а свекр меня тут же, у порога, укорять начинает, что де с мужем непотребство творим, шум, гам, соседям спать не даем… Я слушала, слушала, а потом, вдруг, как закричу: «Я женщина слабая, беззащитная…», да хрясь свекра корзинкой по башке! Ну, свекр-батюшка, дурного слова не говоря, развернулся, да в глаз мне ка-ак… Очнулась – сижу на полу, в голове звон, одним глазом ничего не вижу, в руке от корзинки одна ручка осталась, а вокруг пирожки раскиданы. Смотрю уцелевшим глазом на свекра и вдруг замечаю, что он не старый еще совсем и, как мужчина, очень даже завлекательный!¶

Вот я и опасаюсь: мне завтра в церковь на исповедь идти… а вдруг отец Михаил меня тоже укорять начнет, а я, как со свекром, начну ему объяснять, что я женщина слабая, беззащитная… подсвечником, там, или еще чем, что под руку подвернется… а потом… а потом, вдруг он мне тоже завлекательным мужчиной покажется? Во-первых, зашибить могу – отец Михаил-то хлипкий совсем, а во-вторых… грех-то какой!».¶

Илья подождал, пока опричники отсмеются, потом строго оглядел их всех по очереди и вывел мораль своей басни:¶

– Так, вот, и вы, ребятушки, с даденными вам мечами, наподобие той бабешки со скалкой – всякие пределы и приличия позабыли, а воевода Корней Агеич, вас, как свекр-батюшка ту дуру, поучил. И он прав! Потому, что: во-первых, зашибить кого-нибудь с дуру можете, а во-вторых, грех-то какой! Гордыня, мать вашу в маковку!¶

Вечером Мишка собрал личный состав в трапезной на «вечернюю сказку». В последнее время это мероприятие перестало быть ежедневным – то после занятий с Алексеем Мишка иногда не мог ни ногой, ни рукой пошевелить, то еще что-то мешало, но, хотя бы трижды в неделю, Мишка «лекцию» устраивал, очень уж любили эти мероприятия «курсанты». Напряженки с темами не было – для «нинеиного контингента» можно было повторять уже рассказанное «первому набору», ребята слушали повторы с не меньшим удовольствием.¶

Сегодня, после утренней экзекуции, визита к Нинее и «воспитательного избиения» опричников Корнеем, настроение было, мягко говоря, пасмурным, да еще и мать, приведшая в трапезную девок, шепнула, чтобы рассказал «что-нибудь душевное». Плюс ко всему, среди слушателей впервые присутствовали: дед, Бурей и Аристарх.¶

«Душевное ей… и это – после всего, что сегодня произошло! Именно, сэр, именно: очистите-ка душу классикой! Какая, к черту, классика? Нет, ну просто охренеть можно – прямо-таки пресловутая многопартийность: Христос, Перун, Велес, Макошь! И все, блин, нацелились на монопольное право руководить «перспективным кадром» Мишкой Лисовином, заделаться через это в будущем партией власти, а остальных, разумеется, к ногтю! Да еще Аристарх-едрендрищ со своим мужским шовинизмом нарисовался – индикатор, блин, формирования жестко патриархального общества на могиле пережитков матриархата, туды его в архетип, папочку Юнга, дедушку Фрейда и мать их Шизофрению фон Паранойя с племянничком Ницше!».

Курсанты повесили на стену коровью шкуру с «картой мира», в зале наступила тишина, а Мишка все еще не знал, что будет рассказывать. Дверь отворилась и тихо проскользнув в трапезную, рядом с девичьей компанией пристроилась Юлька. И сразу же тема для «вечерней сказки» пришла сама, словно подсказанная кем-то со стороны.¶

«Душевное вам? Ну, так полюбуйтесь, что с детьми бывает, когда взрослые и умные промеж себя грызутся!».

Две равно уважаемых семьи

В Вероне, где встречают нас событья,

Ведут междоусобные бои

И не хотят унять кровопролитья.

Друг друга любят дети главарей,

Но им судьба подстраивает козни,

И гибель их у гробовых дверей

Кладёт конец непримиримой розни.

Мишка повернулся к карте и ткнул пальцем в «сапог» Апеннинского полуострова.¶

– Верона находится здесь!¶

Можно было, конечно, и не указывать географическое место событий, но Мишке нужна была пауза, потому, что наизусть он трагедию «Ромео и Джульетта» не знал. Дальше пошла проза пересказа «своими словами», но публика внимала, нимало не беспокоясь по поводу стиля изложения. В очередной раз подтверждалось ранее сделанное открытие: классика есть классика, Шекспир, как выяснилось, захватывает воображение слушателей XII века так же, как и Пушкин.¶

Некоторое время Мишка вообще не смотрел в зал, углубившись в процесс воспроизведения сюжета в собственном изложении, потом пошло легче и он начал поглядывать на слушателей, убеждаясь, что слушают его внимательно, только в тот угол, где сидела Юлька он смотреть избегал. Во-первых, в поле зрения, в этом случае, обязательно попал бы Бурей, что запросто могло сбить с настроя, во-вторых… Мишка и сам не знал, почему.¶

Впервые он глянул на лекарку, когда дошел до сцены в саду Капулетти, и стихи вспомнились сами собой:¶

…Но что за блеск я вижу на балконе?

Там брезжит свет. Джульетта, ты как день!

Стань у окна, убей луну соседством;

Она и так от зависти больна,

Что ты ее затмила белизною.

И сразу же исчезла куда-то злость на «многопартийцев», рассказываемое вдруг приобрело совсем иной смысл, а аудитория куда-то исчезла – осталась только ОНА!

Как она слушала! Не имея ни малейшего понятия ни об Италии, ни о роскошных дворцах итальянской знати, она всем своим существом была там – под бархатным южным небом, среди пышной зелени дворцового сада. Это она стояла на балконе, это к ней были обращены слова:

О милая! О жизнь моя! О радость!

Стоит, сама не зная, кто она.

Губами шевелит, но слов не слышно.

Пустое, существует взглядов речь!

Стоит одна, прижав ладонь к щеке.

О чем она задумалась украдкой?

О, быть бы на ее руке перчаткой,

Перчаткой на руке!

Мишка готов был поклясться, что еще несколько секунд назад он не помнил ни одной из произносимых сейчас строк и смог бы лишь пересказать их смысл своими словами, неизвестно с какой степенью достоверности, но сейчас…

Проговорила что-то. Светлый ангел,

Во мраке над моею головой

Ты реешь, как крылатый вестник неба

Кажется, он пропускал реплики Джульетты, но «существует взглядов речь», какая Джульетта, когда на него смотрела Юлька!¶

Меня перенесла сюда любовь,

Ее не останавливают стены.

В нужде она решается на все,

И потому - что мне твои родные!

Они тебя увидят и убьют.

Твой взгляд опасней двадцати кинжалов.

Была бы ты тепла со мной. А если нет,

Предпочитаю смерть от их ударов,

Чем долгий век без нежности твоей¶

Сбоку от Юльки раздалось громкое сопение – Бурей дрых. Волшебство пропало, Мишка вздохнул, матюгнулся про себя и снова перешел на прозу пересказа.¶

«Нет, дед прав: именно я этого урода и грохну. Не знаю как, не знаю когда, но… сей зверь премерзкий, порожденье темных сил, подобный образам ужасным Босха, повергнут будет мною без пощады, и мой клинок упьется его кровью! Прости мне, Господи, столь кровожадные намеренья… блин!».

Слушали хорошо: Аристарх пригорюнился, подперев щеку кулаком, дед, время от времени, разглаживал усы, заметно для глаза сдерживаясь, чтобы не прерывать Мишку своим «Кхе!», мать, возможно из-за того, что на нее все время косился Алексей, смотрела в пол, а Анька рдела под пламенными взорами Николы. Кто-то из «курсантов» сидел, приоткрыв рот, а кто-то не менее пламенно, чем Никола поглядывал на девок. Поначалу эти взгляды не оставались без внимания, но в конце повествования «дамский контингент» дружно принялся утирать слезы и хлюпать носами.¶

Отец Лоренцо тайно венчал Ромео и Джульетту, кормилица клялась былой невинностью, Тибальт убивал Меркуцио, а Ромео Тибальта, Джульетта сначала закидывалась наркотой, а потом закалывалась кинжалом… Зараза Бурей дрых так сладко, что даже становилось завидно – столь безмятежно может спать только обладатель кристально чистой совести и непоколебимого душевного спокойствия. Хорошо, хоть не храпел.¶

А повесть о Ромео и Джульетте

Останется печальнейшей на свете[28]...

Произнеся последние слова Мишка умолк, а в трапезной еще некоторое время висела тишина. Очень не хотелось орать: «Встать! Выходи строиться на вечернюю поверку!». Раньше – еще в ТОЙ жизни – сцена свидания Штирлица с женой в «Семнадцати мгновениях весны» казалась Мишке чрезмерно сентиментальной и затянутой, но сейчас, после того, как он смотрел на Юльку, а она на него… действительно: «существует взглядов речь».¶

– Митя, командуй.¶

– Школа! Встать! Выходи строиться на вечернюю поверку!¶

Говор, шарканье ног, звук отодвигаемых лавок… Юльки на прежнем месте уже не было, она сидела у самого выхода и ушла одной из первых. Неожиданно рядом раздался голос сестры Машки:¶

– Минь, ты видел, как Никола на Аньку пялился? И она на него, а мама хочет нас в Туров везти – за бояр замуж выдавать. Как же они тогда?¶

– Откуда я знаю? – Мишка пожал плечами. – А ты-то чего так волнуешься?¶

– Но ты же сейчас сам рассказал! А вдруг они тоже…¶

– Вот и рассказывай вам сказки! Глупости это все. Отец Михаил – не отец Лоренцо, он на Николу епитимью наложил, так что, ничего, кроме взглядов… Иди, на построение опоздаешь.¶

Машка засеменила к выходу, по пути испуганно шарахнувшись от вскинувшегося со сна Бурея.¶

«М-да, а ну, как и правда, хватит ума «по Шекспиру» поступить? Нет, для Аньки это все игрушки, а вот Никола… влип парень, можно только посочувствовать. Едрить вас всех в кандибобер, мне бы ваши заботы, а то Нинея, Настена…

Две равно уважаемых семьи¶

Прибыли в Погорынские селенья,¶

Их поделить спокойно не смогли,¶

И не хотят унять волшбы творенья¶

Мишаню любят дети главарих,¶

Он обручен с боярышнею с детства,¶

Неясно нам, кто победит из них¶

В борьбе за Погорынское наследство.¶

Комедь, трагедь, магия… добавить соли и перцу по вкусу, кипятить на медленном огне…».

prev	Содержание	next
Обсудить на форуме