Мы очень рады видеть вас, Гость

Автор: KES Тех. Администратор форума: ЗмейГорыныч Модераторы форума: deha29ru, Дачник, Andre, Ульфхеднар
  • Страница 1 из 1
  • 1
Красницкий Евгений. Форум сайта » 1. Княжий терем (Обсуждение книг) » Тексты » Сотник-4 (Черновик)
Сотник-4
keaДата: Среда, 25.07.2018, 00:55 | Сообщение # 1

Княгиня Елена
Группа: Авторы
Сообщений: 5297
Награды: 0
Репутация: 3149
Статус: Offline
Глава 1


– …Когда Спасителя нашего распяли, по правую и по левую руку от него распяли двух разбойников. Страшна смерть на кресте, тяжко умирали они. Один из злодеев злословил Его, говоря: если Ты Христос, спаси Себя и нас. Другой же, напротив, унимал его: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? Мы осуждены справедливо – по делам нашим достойное приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал он Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! И ответил ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю".
Так и боярин Александр – вернулся, покаялся, мукой и смертью за други своя искупил грехи свои, вольные и невольные. И пребывает сейчас в мире.
Над головами присутствующих на похоронах Журавля, его воинов, погибших в бою с людьми Мирона, и мастеров, убитых в Слободе по приказу всё того же Мирона, голос отца Меркурия гремел набатом. Он взлетал высоко над крепостью, а потом возвращался негромким далеким эхом, повторяющим за священником каждое слово, отчего действо принимало несколько мистический оборот. Даже Мишку проняло, остальные и вовсе притихли и только иногда передергивали плечами, а те, кто стоял в задних рядах, испуганно оглядывались на лес и скалу. Для придания моменту пущей торжественности немного не хватало колокольного звона или иного приличествующего случаю музыкального сопровождения, но и без них получилось очень даже ничего.
Отец Меркурий склонил голову, постоял несколько мгновений и тихо произнес какую-то фразу по-гречески. Потом выпрямился, размашисто перекрестился и с волнением в голосе закончил:
– Упокой, Господи, душу патрикия Александра, живот свой на брани положившего…
Христиане, включая, как это ни удивительно, и нурман, дружно перекрестились вслед за священником и зашевелили губами, повторяя вместе с ним троекратное «Господи помилуй».
Спешно собранные на похороны Журавля старосты селений и немногочисленные не попавшие под частый гребень ратнинской сотни «специалисты сельского хозяйства», в массе своей язычники, молча смотрели на это действо, хмуро разглядывая накрытый красной парчой дубовый гроб, в котором навсегда упокоился их боярин. При жизни он слыл колдуном и жестоким преследователем христианской веры, однако перед смертью завещал своим ближникам, к немалому их удивлению, похоронить его по христианскому обычаю.
Выяснилось, что каменный саркофаг, в каких тут хоронили знатных покойников, и прилагающийся к нему дубовый гроб заранее изготовлены по приказу боярина, так что не получалось назвать его решение о собственных похоронах внезапным или принятым под чьим-то влиянием. То, что колдун знал свой земной срок, Журавлевы люди восприняли, как само собой разумеющееся, а вот то, что он оказался крещёным, стало для многих открытием. Хотя подтвердить сей факт биографии Журавля отцу Меркурию мог только его ближайший родич, боярин Данила, сомнений у священника не возникло: христианское имя Александр, коим боярин себя именовал в узком кругу, кроме как по крещению получить он в те времена просто не мог.
То, что и имя, и крещение случились (или случатся?) в прошлой-будущей жизни Журавля, как и истинную причину внезапного просветления упрямого боярина и его примирения с церковью, знали только сам Данила и Мишка. Христианское погребение, в отличие от принятого у язычников обряда сожжения покойника, обеспечивало наличие могилы и останков – тех самых, что откопают в будущем археологи, сотрудничающие с добрым доктором Максимом Леонидовичем. По той же причине боярин велел похоронить себя не абы где, а именно на том месте, которое укажет Данила.
Возможно, об этом догадывался и боярич Юрий. Сын Журавля, тот самый «то ли больной, то ли урод» Юрка при знакомстве оказался молодым парнем девятнадцати лет, с пытливыми темными глазами на бледном худом лице и не по возрасту проницательным взглядом, в котором уже сейчас чувствовалась сила воли, обещающая стать не менее твердой, чем у отца. В детстве, после падения с лошади он получил увечье, из-за которого не мог толком разогнуться и с огромным трудом передвигался самостоятельно. Впрочем, для облегчения жизни у него имелись затейливо сделанное кресло-каталка, которым он сам управлял в ручном режиме, и ходунки с бронзовыми колесиками – для передвижения на ногах, делавшие его относительно самостоятельным в быту и независимым от посторонней помощи.
Тем не менее, вынужденная изоляция от мира и обилие свободного времени, похоже, направили его силу не наружу, а вовнутрь себя. К тому же Юрий почти безвылазно обитал в крепости и находился постоянно рядом с отцом и дядькой, а потому просто не мог не стать носителем их секретов, по крайней мере тех, которые мог понять и осознать. Известие о последней воле отца он выслушал спокойно, а узнав, со слов дяди, что сам он тоже крещеный , только кивнул головой и принял к сведению.
У Мишки создалось впечатление, что все эти условности парню совершенно до лампочки… ну или до лучины: ни у кого из местных, включая Тимку и Медвежат, тоже весьма своеобразно воспринимавших религиозные постулаты, такого равнодушия к вопросам веры он раньше не замечал.
Вот о ком сказать это было невозможно, так это о четвертом, вернее, четвертой обитательнице Замка на Горке – женщине Журавля, тетке Полонее. Именно ее поминал Данила при первой встрече. Полонея, пожалуй, единственная из всех обитателей Горки оказалась такой, какой Мишка ее себе и представлял по рассказу Ионы: уже не молодая, крепкая, высокая, почти по-мужски широкоплечая и жилистая, с лицом, на котором следы былой красоты огрубели, затвердели и приобрели плакатную монументальность. Чем-то неуловимым она напомнила Ратникову сразу все виденные им скульптуры и изображения Родины-Матери, включая известный плакат военного времени. И выражение на ее лице всем этим изображениям соответствовало.
Смерть Журавля она переживала без слез и стенаний, во всяком случае, на людях даже слезинки не проронила, застыла рядом с гробом, словно изваяние. Мишке было не до ее чувств, но, раз взглянув, он уже не смог выкинуть её из головы и все время краем глаза посматривал на эту странную женщину, ощущая исходящую от нее волну непонятной силы, тревожной и непонятной. И не сказать, что опасность, но спиной поворачиваться очень не хотелось. Создавалось впечатление, что вокруг нее нет никого и ничего – только она и лежавший в гробу, накрытом куском красной ткани, ее боярин.
Сложно сказать, слышала ли она слова отца Меркурия и слушала ли их вообще. Скорее всего, нет: у нее нашлись свои, их она и шептала беззвучно, чуть заметно шевеля обветренными на ледяном ветру серыми губами. И только в самом конце панихиды, на кроткий миг оторвала взгляд от дубового гроба и полоснула им священника, да так, что если бы взгляды хоть сколько-то обладали той силой, которую им порой приписывают, то священник свалился бы замертво. Или сгорел бы, испепеленный ее ненавистью. Длилось это лишь долю мгновения: Полонея тут же погасила взгляд и снова погрузилась в свой внутренний мир, тот самый, где её Журавль продолжал жить. Даже речь Данилы, заговорившего после того, как отец Меркурий закончил панихиду, не смогла вернуть ее назад. А вот прочие слушали очень внимательно, и не только ближники боярина, но и присутствующие на похоронах ратнинские десятники во главе с задумчивым и непривычно молчаливым Лукой.
Данила говорил уверенно, хотя давалось это ему наверняка не просто: и из-за того, что сам держался на грани сил, и потому, что впервые за все время здесь ему пришлось самому принимать решение – не осталось рядом того, кто всегда брал на себя ответственность за все и всех. В конце концов, уход его Сани, к которому Данила был искренне привязан, стал внезапным и сильным ударом, и этот удар еще надо было пережить, а погрузиться в транс и провалиться с головой в свою скорбь, как Полонея, он сейчас не мог себе позволить.
– Боярин Журавль умер… Это горе для нашего рода, это горе для наших ближников и большая потеря для всех, кто живет на этой земле.
Данила обвел тяжелым взглядом ряды присутствующих, задержался на ком-то в толпе. Мишка отметил, как опускали глаза и непроизвольно поеживались те, на кого смотрел боярин.
– А кто этого еще не понял, то скоро поймёт! – он дернул щекой и перевел взгляд на стоящий на постаменте гроб. – Сейчас, когда с его смертью потеряны ключи к этой земле, даже самым яростным его противникам станет понятно – это потеря. Невосполнимая. Но жизнь на этом не закончилась. Она идет дальше и все, что не доделал боярин Журавль, придется делать нам. Без него, но помня его заветы.
Жизнь меняется, и по-прежнему уже ничего не останется. Кто хочет уйти – пусть уйдет, держать мы никого не станем. Только прежде чем уходить, подумайте хорошо – назад пути нет. За границей наших земель не все так мирно, как хотелось бы, и не так благостно, как кое-кто из вас думает. Многие поверили Мирону… Знаю, поверили! Больше всего он наобещал мастерам из Слободы, о том, чем заплатил, вы все знаете. Так что не надейтесь, что вам готовилось иное: участь ушедших незавидна. Или смерть, или пожизненная кабала.
А скорей всего – кабала, а потом смерть. Мирон стал убивать тех, с жизнью кого не мог справиться, даже если они сами хотели пойти за ним. Те, кто ждали его за болотами, еще хуже: и самого Мирона не пощадили, когда он их надежды не оправдал, так что сами думайте, что они сделают с вами.
Данила выдержал паузу, снова обвел взглядом поскучневшие лица и продолжил:
– Мир за Кордоном и до сих пор был не очень добр, а теперь и вовсе… Наступает время передела. Сильные теряют разум от жадности, еще немного, и кровь станет дешевле воды из канавы, в которую она пролита. Слабые умрут, пусть даже они и считают себя сильными или нужными. Средние попадут в кабалу, а сильные начнут убивать друг друга. У тех, кто хочет уцелеть в этом мире, нет другого выхода, кроме как оставаться сильными.
Но сильными поодиночке не станешь, и для того, чтоб выжить, ключи от земель должны быть переданы тому, кто сможет их удержать. Ратнинская Сотня – не подарок и не путь в царствие небесное тут, на земле. Но это все, что у нас есть. За сотней Сила. За ней и за Лисовинами. В том, что придется искать спасения у них, вы должны винить сами себя. Одни ненавидели Журавля и желали ему смерти. Другие подгребали себе то, что плохо лежит, считая, что боярин не увидит. Третьи просто равнодушно смотрели, как его убивают, надеясь потом примкнуть к сильному.
Что ж, вот вам сейчас и выбирать сильных. Князь, к которому хотели уйти с Мироном, и который приказал вас резать, как только понял, что руки коротки, и забрать все не получится. Или князь, на землях которого мы находимся сейчас. У него тоже полно голодных и злых бояр, которые просто разгребут все, что вами сделано, не понимая, как здесь все устроено и почему. Жадность сильнее разума. И последний выбор – боярин Лисовин и Сотня. Тоже злая и тоже голодная. Но они согласны хотя бы не разорять, а оставить все как есть – взамен за службу. Что выберете, старшины? Что молчите? Когда Мирону гонцов слали, предавая своего боярина, подумать не судьба была?
Данила недобро усмехнулся:
– Посмертной волей Журавля и моей собственной ключи от земель передаются нашим детям. Сыну боярина журавля Юрию и моему сыну Тимофею, а опеку над ними согласны принять Лисовины, наши родичи. Я сам этот грех – править над вами – на душу не возьму. Не смогу более. Думаете, малы еще бояричи? Ну и радуйтесь, что малы, казнить никого не станут. Только не забывайте – дети растут быстро. А когда вырастут, тогда по делам и спросят.
Воспитанием и обучением бояричей займусь я сам, наставником при них станет крестный отец Тимофея – боярин Макар. Опека над бояричами и над их землями волей боярина Журавля и моей передается роду Лисовинов – о том их старший боярич от своего имени и от имени своего рода дал смертную клятву. Не смотрите, что он молод. И боярин Журавль тоже когда-то молодым был. Есть еще те, кто те времена помнят? Род нурманского ярла, побратима боярина Журавля договор с бояричами, а через них и с Лисовинами, подтверждает и действовать будет согласно нашему старому уговору. Печатью на договоре ставлю женитьбу моего сына и младшей дочери ярла, Хельги.
Для тех, кто меня знает, слово мое: ныне истинная Сила здесь! И только она спасет и прикроет вас от того, что грядет в мире! А теперь кто хочет уйти, пусть идет. Но меч, что получен от нашей земли, пусть здесь и оставит. Кто остается – принесет клятву на этом мече.

Боярин замолчал, и на некоторое время над просторным плацем перед воротами крепости, где проходила церемония прощания с Журавлем, повисла тишина. Слова Данилы произвели на присутствующих тяжелое впечатление. Похоже, многие из пришедших только сейчас осознали окончательно, насколько неотвратимы грядущие перемены, и что отсидеться никому не удастся.
Не только местные – ратнинские десятники тоже задумались. О своем. Мишка понимал, что эти мыслительные процессы необходимо стимулировать и направлять в нужное русло, а потому самое время и ему взять слово и кратко обрисовать перспективы.
– Верно сказал ваш боярин, непростое сейчас время. Судьбы на много лет вперед определяются. Что сейчас выберете, то вам и достанется. И вам, и детям вашим, и внукам с правнуками – всему роду за ваш сегодняшний выбор расплачиваться, так что ошибка дорого обойдётся. Вы уже выбирали один раз, вернее, Мирону выбор свой передали, и он за вас выбрал. Но те, кто за ним пошел – пошли по доброй воле.
Он выбрал для вас войну: столкнул с Ратнинской сотней и родом Лисовинов. Что тут у вас делается, мы не знали и знать не хотели – сколько лет жили бок о бок и друг к другу не лезли, но когда ваши люди пришли к нам меня убивать, не ответить мы не могли. Мирон это понимал, потому он вами и прикрылся. Что он посулил тому, кто за ним пошел против своего боярина? Много выгадали? Думаете, сложись все иначе, окупилось бы?
Ратников дернул покалеченной бровью, обвел взглядом хмурые лица старост, стоящих чуть особняком, и припечатал:
– А вот хрен вам! Цена за предательство всегда одна – кол осиновый или веревка на осине, вопрос только в том, от кого вы ту плату получите. Мирон мастеров не пощадил, остальных и подавно бы не пожалел – не нужны вы ему были там, куда он собирался. Он со своими сыновьями свое выгадывал, князю вас хотел продать подороже, а вам сулил смерть и полон.
Но наш Господь такого допустить не мог, потому и дал нам силу малым числом против большей. Потому за тех, кто в полон попал и там сгинул, я у вас прощения не прошу. Эта ваша цена за тот выбор. Те, кто в Княжий Погост попали, погибли при нападении ляшских находников, тех, кто бунтовал и кровь пролил, мы казнили… Или вы думаете, где-то с бунтовщиками иначе обходятся?
Мишка зло усмехнулся:
– Напрасно. За бунт против законной власти везде расплата одна. А остальных постараемся вернуть. Не просто так – выкупать придется, нашим ратникам кланяться. Дед мой вернётся от князя из Турова, с ним обсудим, как всё устроить. Ваш боярин изъявил свою милость – поможет заплатить часть выкупа.
Все видели: Мирон и его род истреблены под корень. Не нами – так Бог судил. Это цена его предательства. Добро его, его сыновей и его ближников, кто на своего боярина руку поднял – вашим боярам отошло по закону, вот с него и будет по справедливости помочь вам выкупать из холопства тех, кто на себя плату за общий грех приняли.
У ваших бояр хватило мудрости остановить войну, теперь они нам родичи. Сила разделенная бессильной становится, а сложенная преумножается. Мирон силу бояр Журавлей хотел поделить и хоть какой-то кусок себе урвать, так как на всю у него силенок не хватало, и не понимал, что вышло бы только всё уничтожить. А нам теперь всё порушенное возрождать и складывать, потому я и ратнинские десятники сейчас здесь – силу нашу и вашу преумножать. Тем более что силы нам понадобятся и немалые. Мирон не только нас с вами стравил: он князя, которому вас обещал, раздразнил, а князь тот обид не прощает. Так что теперь отсидеться в тишине и благости за болотами больше не получится.
Ратников сделал паузу, давая слушателям переварить сказанное, и завершил свою речь, переводя собрание к следующему пункту повестки:
– Я, боярич Михаил Лисовин, от имени своего рода, над гробом боярина Александра клянусь выполнить его последнюю волю и просьбу его брата Данилы – принять под свою руку Кордон, созданное ими восстановить и преумножить, а также опекать их сыновей, коим отныне вверяется боярство и все люди их, согласные служить верой и правдой. Обид и притеснений не чинить никому, кроме проливших кровь и повинных в осознанном бунте против своих бояр, ежели то будет доказано.
Медведь, внимательно слушавший все сказанное и Данилой, и Мишкой, при этих словах первым шагнул вперед. Он подошел к гробу Журавля, земно поклонился последний раз своему боярину и только после этого повернулся к Тимке и опирающемуся на его плечу Юрию. Молча достал из ножен меч, как сразу отметил Мишка, не боевой, а парадный, в затейливо украшенных кожаных ножнах, почти такой, как у Макара. Лица десятников и отца Меркурия при этом приобрели такое красноречивое выражение, что Ратников встревожился: как бы не задохнулись мужики от распиравших чувств и невозможности в данной обстановке их внятно выразить. Не обращая на них внимания, Медведь пророкотал, негромко, но так, что услышали его все.
– Я честно служил боярину, послужу теперь и вам, бояричи. Примите меч мой в залог моей клятвы над гробом боярина… – он то ли закашлялся, то ли замялся на миг, но продолжил уверенно, повторив следом за Мишкой христианское имя, – Александра Журавля, служить верой и правдой его преемникам. В том залогом мой меч…
Командир лешаков легко опустился на одно колено и протянул клинок Тимке. Тот бережно принял его, переглянулся с братом и с поклоном подал Мишке, чтобы, получив обратно, вернуть его владельцу:
– От себя и брата Юрия благодарю тебя, дядька Медведь! – Тимка, кажется, с трудом удержался, чтобы не шмыгнуть носом в столь торжественный момент, но справился с собой и закончил:
– В верности твоей мы не сомневаемся, и пусть этот меч служит нам столь же доблестно, как служил нашим отцам.
Следом за Медведем уже подходил Валуй, а за ним потихоньку выстраивались в очередь на принесение клятвы верности и остальные люди Журавля.


Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на халтуру.
Cообщения kea
Красницкий Евгений. Форум. Новые сообщения.
keaДата: Четверг, 26.07.2018, 22:46 | Сообщение # 2

Княгиня Елена
Группа: Авторы
Сообщений: 5297
Награды: 0
Репутация: 3149
Статус: Offline
Все это, разумеется, не было экспромтом, к организации похорон Мишка подошел вдумчиво.
«Хорошо, что сам Сан Саныч по техническим, так сказать, причинам на своих похоронах присутствовать не может: изгадил бы он мне всю малину, как пить дать. Ладно, на том свете встретимся – я ему это действо живописую, правда, не без некоторых купюр».
Прибывший вместе с десятниками отец Меркурий идеологическую часть хлопот взял на себя: пожелание Журавля быть похороненным по-христиански воинственный священник расценил как хоть и запоздалое, но покаяние грешника, сожалел только, что не успел застать его живым, для исповеди и причастия. И хотя, как сильно подозревал Мишка, сам Журавль вряд ли оценил бы такую заботу о своей душе, на всех его приближенных уважительное отношение священника и торжественная панихида произвели сильное впечатление.
Почётный караул у гроба смотрелся весьма эффектно: прибывших с Мишкой отроков и «медвежат» Славко обрядили в наспех сделанные для такого случая надоспешники – из черной ткани у Младшей стражи и белой у «лешаков». Только гербы на плащах вышить не успели, но такой мелочью Ратников решил пока пренебречь и не морочить себе голову. Гроб накрыли красной парчой из запасов ткацкой мастерской, иконы в богатых окладах, выполненных в Слободе, выделил Данила.
«А иконы-то не самопальные, вон как лики тонко прорисованы, явно профи писал. Откуда у Журавля такие? Никак, посылочку собирал, да отправить не успел…»
И теперь совершенно естественно именно перед иконами и под благословение священника прозвучала присяга, приносимая над гробом Журавля его ближниками – присяга бояричу Тимофею и стоящим возле него Даниле и Юрию, ради такого случая с трудом поднявшемуся из своего кресла. Чего ему стоило выдержать все это время почти прямо, опираясь лишь на плечо младшего брата, Мишка даже подумать боялся. По бледному виску парня стекали струйки пота, но усадить себя Юрка позволил, только когда церемония окончилась.
Саркофаг к указанному Данилой месту захоронения вез запряженный в сани огромный по здешним меркам мерин из Журавлевских конюшен, подозрительно похожий на пра-пра-пра знаменитых битюгов-тяжеловозов, а следом за санями сам гроб несли на плечах ближники и, к Мишкиному удивлению, примкнувшие к ним ратнинские десятники во главе с Лукой.
«А чего вы удивляетесь, сэр Майкл? Говорун славится умом и сообразительностью ничуть не меньше, чем его тезка из еще не написанной детской книжки. Для правильных выводов ему бы хватило и одной памятной «встречи на Эльбе» с Тимкой, но когда он заметил на поясе у Макара новый меч, то все сомнения «куды бечь, кого держать» угасли».
Обнажённый же для принесения клятвы клинок Медведя окончательно утвердил полусотника в правильности сделанного выбора, так что когда гроб стали поднимать, Лука первый из ратнинцев поспешил подставить плечо. За ним потянулись и остальные, включая совершенно очумевших десятников Фому и Данилу: они выглядели чуть ли не бледнее лежащего в гробу Журавля. Короче, мероприятие проводов раба божьего Александра в иную жизнь прошло вполне на уровне.

Основной принцип любого управленца – «не ломай работающее» – Ратников нарушать не собирался, желающих и без него хватало. Смерть Журавля в одночасье перевернула весь налаженный и казавшийся неизменным ход жизни с ног на голову, а предчувствие неминуемых перемен кого-то напугало, а у кого-то пробудило определенные надежды. Как и в большом мире, в маленьком мирке внутри Кордона наступило то самое время, когда возможно все.
После похорон десятники дружно засобирались до дому: все случившееся им требовалось обдумать и как-то уложить в картину привычного мироустройства, пошедшую в результате последних событий частыми трещинами. Лука, правда, несколько раз подкатывался с разговорами то к Даниле, то к Медведю, но попытки «сепаратных переговоров» с треском провалились, ибо были не нужны не только Лисовинам, но и ратнинцам. Односельчане не без основания полагали, что рыжему полусотнику сначала надо переварить то, что он уже нахапал за прошедший год, и одного его бдительно не оставляли.
По приглашению Данилы, переданному через Медведя, остались только Егор со своей командой, наставник Макар как крестный Тимки и свеженазначенный дядька бояричей, да отец Меркурий, считавший своим долгом ознакомиться с вновь открывшимися перспективами по крещению новой паствы и окормлению уже имеющейся в наличии. Оказалось, что в бега с отцом Моисеем подались далеко не все жившие в рамках Кордона христиане, а те, что спасались в Ратном, вернулись аккурат к похоронам и пока что пребывали в том же обалдении, что и основная масса населения.

Сам Моисей первым делом попытался пробиться к высшему руководству, но отец Меркурий тормознул его еще на старте, популярно объяснив, что боярину с бояричами сейчас не до него, грешного. А все насущные вопросы, в частности, помощь в размещении и обустройстве тех беглецов, у которых не имелось по какой-то причине жилья, кроме землянок в лесу, и обеспечения их необходимым на первых порах, можно прекрасно решить и в рабочем порядке. Вон, хотя бы со старостами и Грымом. Храм кто в порядок будет приводить? Дух Божий? Или люди Медведя и Егора? Их дело было из того храма упёршихся жрецов вышибить. Так что ноги в руки и вперед. Там и разместитесь, там и харч есть, там и поработаете… а заодно и посидите от греха подальше.
Годная, в общем, проповедь у отца Меркурия получилась. Душевная и доходчивая.
Храм и жрецы пострадали, кстати, отнюдь не за веру, а за поддержку Мирона: среди напавших вместе с ним на Журавля, как выяснилось, преобладали как раз служители культа. Те же, кто не решился поднять оружие против боярина, заперлись в своей цитадели и упорно не соглашались на добровольную капитуляцию. И неудивительно: обещанный Мироном отъезд в лучшую жизнь не состоялся, но вот добро они уже для этого собрали, разорив святилища, упаковали и сложили в сани, поэтому отговориться незнанием или непониманием происходящего у них бы точно не получилось. Прекрасно зная, как боярин судил за предательство, они предпочли умереть, сражаясь, а не доживать оставшиеся дни на колу, у кого сколько получится. Некоторые, говорят, и по десять дней в сознании высиживали, а морозная погода как бы располагала…
Так что теперь те немногочисленные жрецы, кто пережил штурм и не был тяжело ранен в процессе – а таких набралось аж три штуки – сидели в порубе, ожидая решения своей судьбы. Семьи их трогать было не велено, но они в храме и возле крепости и не появлялись – сидели, как мыши под метлой в своих усадьбах. В итоге у языческой паствы в наличии осталось всего полтора действующих жреца на все про все, включая отправление обрядов. Полтора, потому что второй, парень лет семнадцати, оказался то ли учеником, то ли то ли просто служкой при храме. Их, правда, пока никто и не спешил обременять просьбами или иными обращениями к богам.
Почему уцелевший жрец держался за Мирона, пока что разбираться было некогда, да и не Мишке этим заниматься, а Медведю. Сейчас было важно, что Златояр, как звали жреца-отступника, единственный из всех, кинулся не в храм, а в слободу – спасать мастеров, когда раздался взрыв в школе.
Кстати, рванул не тот горшочек с порохом, о котором говорил Журавль, хотя и он тоже, а разлитый при погроме скипидар в грековой лаборатории, вернее, пары от него. Да так, что умника, который швырнул туда факел, опалило, как куропатку, и до встречи с Медведем он не дожил – с девяносто процентами ожогов и в более продвинутом двадцатом веке не выживают, а уж тут… И Настена, будь она поблизости, не помогла бы. Не помог и жрец.
Да он и не собирался: его обнаружили почти невменяемого, сидящего в прострации над трупами кузнеца Дамира и его старших сыновей. И плевать, что они были вовсе не язычники, а мусульмане, да вдобавок при жизни не раз с этим жрецом ругались чуть ли не до драки. Именно про Златояра упоминал Тимка, когда рассказывал о слободе и греке.
Известие о смерти Тимкиного деда Гордея, хоть и христианина, но тоже мастера-золотые руки, жреца Сварога и вовсе доконало. Он бродил как потерянный среди разоренной слободы и только горестно кивал уцелевшим мастерам. Так в слободе он с тех пор и остался: помогал разбирать завалы и спасать, что можно, из-под обломков. Данила приказал жреца не трогать и из слободы не гнать.
– Златояр не столько жрец, сколько кузнец, – пояснил Данила Мишке. – Характер, конечно, еще тот, ну и вбито с детства от дедов-прадедов, что только через служение Сварогу можно мастерство освоить. Вот он в жрецы и подался. Да тут все кузнецы Сварогу требы кладут, даже христиане.
У Златояра мозга за мозгу стала заворачиваться, когда мусульманин и христианин ему мастер-класс показали, без Сварога и прочей ерунды. Он таких клинков и не видел в жизни, не то что не делал. Потому и ходил сюда, все секрет у них перенять хотел, а что ругался – так больше от отчаяния. Не получалось у него. Гордей с ним на идеологическом фронте разошелся, выгнал, и Дамир за ним следом. К тому же Дамир упрямым был, не делился умениями с чужими, только с сыновьями. А у него сейчас лишь младшие остались…
Данила озабочено вздохнул:
– Эх, Дамир, Дамир… Не послушался меня, не захотел остальных мальчишек учить. А многое ли успел своим младшим передать? Где я еще такого мастера теперь найду?!


Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на халтуру.
Cообщения kea
Красницкий Евгений. Форум. Новые сообщения.
keaДата: Понедельник, 27.08.2018, 18:36 | Сообщение # 3

Княгиня Елена
Группа: Авторы
Сообщений: 5297
Награды: 0
Репутация: 3149
Статус: Offline
Слобода притягивала всех вновь прибывших, как магнит железные стружки. Вокруг нее бродил отец Моисей, усиленно намекая всем подряд на свое желание пообщаться со слободскими христианами. Там же поселился Макар вместе с Тимкой, не пожелавшим оставить своих друзей даже ради возможности переехать жить к так внезапно обретенному отцу в крепость, тем более что сам Данила возвращаться в крепость на Горку не спешил. Вернувшиеся из «эвакуации» семьи пятнистых «лешаков» помогали соседям, чем могли: бабы и девки наводили порядок, а отроки во главе с Медвежонком и под командованием старших наладили привычную охрану территории. Сюда же примчался и грек, едва узнал о бедствии, постигшем его школу.
Тут же неожиданно плотно обосновался и отец Меркурий, под тем же предлогом, кстати, что и Моисей, хотя с большим на то основанием в силу сана – окормление и утешение местных мастеров-христиан, а заодно и задушевные беседы с язычниками. Учитывая, что им и впрямь требовались и помощь, и утешение, ничего удивительного в его стараниях не было, вот только, как подозревал Мишка, имелся у священника и другой интерес, весьма специфический.
Уже на следующее утро после похорон Мишка, неожиданно для себя, обнаружил отца Меркурия на развалинах школы, где монах в компании с греком и помогавшими им отроками тщательно собирали и очищали от копоти и грязи какие-то обгоревшие, но тем не менее избежавшие полного уничтожения обрывки бересты и клочки бумаги, обнаруженные среди завалов. Один из таких обрывков отец Меркурий и рассматривал. И выражение лица у него при этом было, ну очень своеобразное – подобное, наверное, могло бы быть у того самого археолога из Мишкиного прошлого будущего, найди он в захоронении двенадцатого века Макаров меч. Ну, или модель дельтаплана, пригрезившегося ратнику Петру при знакомстве с Тимкином змеем.
Мишка заглянул монаху через плечо и сам едва не поперхнулся. Собственно, ничего особо революционного там не наблюдалось: насколько он понял, что-то вроде плана урока по физике со схемами и формулами для вычисления скорости тела при равномерном движении с пояснениями. Вот только пояснения, написанные прерывистым и немного корявым почерком, были все выполнены прописью и на хорошо знакомом Мишке, но совершенно непонятном Меркурию, да и всем остальным хроноаборигенам, русском языке из будущего, а формулы со схемами пестрили принятыми в двадцатом веке обозначениями скорости, времени и расстояния латинскими буквами. Латинские буквы монах наверняка опознал, но вряд ли ему это помогло, скорее, еще больше запутало.
Заметив Мишку, отец Меркурий оторвался от разглядывания неизвестной ему тайнописи и внимательно присмотрелся уже к молодому сотнику.
– Ведомо ли тебе такое письмо?
Врать было бессмысленно и опасно, хотя и правды говорить Мишка не собирался.
«Мдя… И как же ему это объяснить теперь? Лекцию читать по механике, что ли? Нет уж, на это у нас вон Феофан-грек есть, а я попробую шлангом прикинуться».
– Отчасти, отче. Отец Михаил рассказывал… Всего я не понял, но кое-что запомнил.
– И что же ты запомнил?
– Вот это, – Мишка ткнул в линии на рисунке, – есть схема и формула. Показано направление движения некоего тела, скажем, телеги. Она движется туда, куда стрелочка указывает. И лошадь ее тащит с постоянной скоростью. То есть идет ровно, не останавливаясь и не спотыкаясь. Предположим, пока возница прочитает «Отче наш», она от того вон куста до ворот дойдет. И сколько раз «Отче наш» возница прочитает, столько в его путь тех самых отрезков от куста до ворот уложатся. А потому если знать точно скорость лошади и сколько раз за дорогу возница помолился, не останавливаясь, то можно высчитать и то, какое расстояние он проехал. Соответственно, если знать расстояние и время, то можно вычислить скорость. А если знать скорость и расстояние – то время. А для удобства все эти значения помечены тут буквицами латинскими. Так как-то… – скромно завершил Мишка краткий курс введения в механику и краем глаза заметил, как старательно закашлялся Феофан грек, тоже внимательно слушавший его рассказ.
– Это тут рунами записано? – быстро спросил отец Меркурий, ткнув пальцем в рукописный текст.
– Не ведаю. Может, и это. Схема и формулы знакомы, а прочесть написанное не могу, – не моргнув глазом, ответил Мишка, не сильно покривив при этом душой: почерк и впрямь был таким, что сразу разобраться еще суметь надо.
– Журавль знал эти письмена, – грек справился с приступом кашля и счел нужным вмешаться. – Михайла верно угадал про движение. Только не руны это. Сам боярин прочесть мог. Он на бересте потом перевод делал мне для школы. Только погибло почти все… Сгорело. Теперь восстанавливать… В крепости в библиотеке еще списки есть… Были, кажется… Вот только кто их прочитает теперь?
– Откуда же у боярина такая библиотека?
– Сам бы знать хотел, да только спрашивать не велено, – грек пожал плечами. – Захочет Данила показать – покажет. А сможет ли читать, не знаю. Плох боярин: глаза у него почти не видят. Ни работы тонкой, ни написанного. Лица пока различает. Полонея говорит, дальше хуже будет.
– А она откуда знает? – заинтересовался Мишка, вспомнив вчерашний яростный взгляд этой самой Полонеи.
– Лекарка она. Бывшая, – покосившись на монаха, поспешно поправился Феофан.
– Как это бывшая? Есть у нас лекарки, им свое дело оставить – умереть легче…
– Не знаю, как, молодой человек, а вот так и есть. Бывшая, – с нажимом повторил грек. – Здешние жрецы ее не жаловали, но боярину Журавлю боялись перечить. А то один потребовал Полонею прогнать как-то…
Грек вдруг поперхнулся и свернул разговор.
– В общем, не трогали. Но из-за этого у нас своей лекарки так и не было. Одну Журавль нашел где-то, уговорил приехать. Она вроде и согласилась тут остаться, да с Полонеей встретилась и ушла в тот же день. Боярин велел ее не трогать, одарить хотел за труды – ничего у него не взяла. Вот и приходится всё самим… Хорошо, я в свое время медицине немного учился, и травница есть приличная, она же повитуха, да помощницы её. А у нурманов свой лекарь был – убили его, правда… Ну, да это дело прошлое.
«А лихо грек на другую тему разговор перевел, однако. Вас выручил? Нет, непохоже, у него и своих мотивов хватает.
Значит, Данила не видит ничего и прочесть написанное не сможет? А ведь грек дух перевел с облегчением, когда я сказал, что прочесть написанное не могу… Секреты свои хранит? От меня или от земляка своего? Отец Меркурий на эти обрывки, как гончая на зайца, стойку сделал, вон как с ними обнимается. Будем надеяться, Журавль с Данилой в школьных задачках ничего крамольного не наваяли. А физику с математикой еще древние греки уважали, так что с них и спрос.
«Тайные письмена» же вполне сойдут за шифр какой-нибудь. Точно не поручусь, но, помнится, читал где-то, что в Средние века ученые этими игрушками немало баловались и часто пользовались для записи. Даже книга целая на придуманном языке имеется, насколько я в курсе. Как там ее? Манускрипт Войнича, кажется. И тоже с картинками, между прочим. А Журавль чем хуже? Только бы его записи археологам не попались – эти ребята от такого подарка свихнутся прочнее, чем от того манускрипта
…»
Нарочно Феофан перевел разговор на Полонею, или случайно так вышло, но Меркурия ему с темы сбить не удалось.
– Лекарку привозил? А священник Ратнинский, отец Михаил, царствие ему небесное, к вам не захаживал?
Мишка чуть не подавился от такого вопроса, а Феофан только пожал плечами.
– Обретались тут какие-то священники, давненько, правда. И не долго – не сошлись они с боярином. А чьи да откуда – он не сказывал. Мы в то время с Данилой в отъезде были, когда вернулись, старый Гордей и рассказал, что не сладилось у них что-то. Сожалел, что нас в то время не случилось, мол, может, уговорили бы боярина, так и храм бы поставили для христиан. Он-то сам христианской веры твердо держался, переживал, что ни помолиться, ни исповедоваться, ни детей крестить негде.
«Ага, поминал Журавль что-то такое. И правда, значит, приходили… Но Феофан только туману напустил, хоть и не специально. Отец Михаил тут каким боком? Вот уж спросил наш капеллан так спросил. За болота и сотня не совалась до последнего времени, а уж наш священник и подавно. Да и не пустил бы его дед миссионерствовать без сопровождения. Тем более сюда…
Стоп, сэр! А не ваше ли сольное выступление перед «бабушкой Варварой» стало причиной такой тяги отца капеллана к тайным знаниям? Она же, помнится, книгами и рукописями отца Михаила, которые вы придумать изволили, сильно интересовалась. Спасибо, у него в каморке в самом деле что-то такое имелось: и книг несколько штук, и свитки…
Кстати, и правда, куда они делись? Не до того было интересоваться, когда вернулся, но факт пропажи книг налицо. Значит, отец капеллан у нас еще и поисками пропавшей библиотеки займется… Сочувствую. Ей-богу, помог бы с радостью, если бы не сам ее выдумал. А тут еще Журавлиная библиотека под руку подвернулась и совсем все запутала. Так что, извиняй, отче, но придется тебе самому. И жизнь тебе облегчить, хотя бы в этом отношении, я никак не смогу
».

Отец Меркурий продолжал расспрашивать Феофана, но безрезультатно: даже время прихода неизвестных священников к Журавлю выяснить не удалось. Грек то ли темнил, то ли и правда не помнил и отговорился тем, что они с Данилой в то время часто уезжали, и в какой именно отъезд что случалось – просто из головы вылетело. Одно точно известно: в слободу тех священников так и не допустили, а вот у себя боярин их принимал – там Гордей с ними и встретился.
Показывал ли боярин гостям свою библиотеку – неизвестно, но если прибывшие оказались людьми учеными, способными оценить его сокровище по достоинству, то вполне мог и показать. Как утверждал Феофан, Журавль, при всей его суровости, знания и умения в людях ценил высоко, возможно – единственное, кроме доблести и преданности, что вообще ценил. Вот только попыток давить на себя не терпел ни от кого. И если священники попробовали ему какие-то условия выдвигать, то мог и разъяриться. Высказанное монахом предположение, не эти ли священники крестили боярина, грек отверг сразу, потому как крестильное имя Александр у боярина в то время уже было, хотя звал его так только Данила.
«Угу, а у Данилы пойди, поспрашивай. Тактику и стратегию на случай таких расспросов мы с ним уже обсудили: будет все валить на болезнь и провалы в памяти, а то, что он временами не в себе, подтверждают все имеющиеся свидетели. И заговаривается иной раз, хотя по большей части себя контролирует. Пока, во всяком случае. Надолго ли? Вон, даже сыну несколько лет не хотел в таком состоянии показываться – ничего удивительного, если у него «тут помню, а тут не помню».
Хоть бы еще пару недель продержался: дела передать, нурманское посольство встретить – и то хлеб. Специалистов, способных его состояние хотя бы диагностировать, сейчас в наличии не имеется. Впрочем, в моем прошлом будущем – тоже. И спасибо, что те, что там таки имеются, тут пока что не прописались, а то бы заперли боярина на Пряжке – и привет родителям. В смысле вам, сэр.
Впрочем, чего это я? Тут свои спецы есть. Мадам Петуховская, например. И тоже ни хрена не понимает. К Даниле я её всё равно не допущу. И к Юрию тоже. Разве что к Долгорукому. Пусть над ним опыты ставит, естествоиспытательница хренова! Хватит с нее и одного опыта с Данилой! Сан Саныч бабку и выгнал, похоже, из-за того, что полезла, куда не просили. Не знаю, что она с ним делала, но Журавль был железно уверен – именно после ее вмешательства хуже стало… Может, это и вас, сэр, отчасти уберегло от её чрезмерно активных экспериментов? Никто теперь точно не скажет, а уж сама Нинея и подавно не признается
».

С тех пор к слободе и разбору завалов школы монах начал проявлять особенный интерес. К Даниле тоже пытался подкатить, но тот его еще больше запутал, хотя библиотеку показал и ратнинскому священнику, и Мишке: сундук с тяжелыми листами дорогого пергамента, мелко исписанными формулами, чертежами и расчетами соседствовали с пока ещё чистыми, свернутыми аккуратным рулоном выделанными телячьими кожами, и весьма приличной стопой бумаги с самыми свежими записями. По признанию Данилы, бумаги и сейчас производили не слишком много и продавать её даже не пытались: она целиком шла на собственные нужды, и всё равно не хватало.
Это касалось практически всех «изобретений» – бумаги, кирпича, стекла, чугунных изделий. Стекло для окон в слободе так и вовсе пришлось докупать местное, производимое в Новгороде – выяснилось, что проще и дешевле привезти его оттуда, чем варить свое в нужном объеме. Правда, свое было улучшенное, более прозрачное и тонкое, но хватало его только для самого необходимого – на те же компасы. А для окон вполне годилось новгородское.
Вообще дело с этими самыми «изобретениями» обстояло совсем не так удачно, как хотелось бы и как поначалу предполагалось Даниле и Журавлю. В памяти у Данилы хранилась целая энциклопедия, но вот самостоятельно приложить теорию к практике получалось далеко не всегда. Первая крупная неудача постигла их с домной.
Построить-то ее они построили, хотя и вбухали в это дело кучу времени и ресурсов. Как и где эти ресурсы добывал тогда еще молодой Журавль со своими соратниками, Данила не стал уточнять, но Мишка и сам догадался – и так понятно, что банальным грабежом. В то время молодой боярин еще только устанавливал свою власть в округе, и помогала ему в этом, кстати, добрая бабушка Нинея. Благодаря ей и удалось вообще это строительство, а то бы волхвы и старейшины мигом это безобразие прекратили. Чугуна предполагали получить один раз, но много. Чудом наскребли сырья на один заход, а процесс плавки, как известно, непрерывный, остудить и дожидаться следующей партии не получилось бы, но в то время приятелям казалось, что и один раз окупит все затраты, а главное, даст опыт на будущее.
Опыт они приобрели, но не такой, как надеялись. Домна получилась на загляденье – прямо как настоящая, но практика внесла свои коррективы в теорию. В чем там они при расчетах и строительстве напортачили – неизвестно, но вместо того, чтобы выдать жаждущим сталеварам необходимый металл, она просто рванула, как будто ее заправили не рудой, а тротилом, произведя чрезвычайно сильное впечатление на всех присутствовавших при этом зрителей. На тех, кто выжил, само собой.
Тот урок друзья усвоили хорошо и с тех пор внедрять брались только те технологии и производства, с которыми были хорошо знакомы еще «дома», на практике, а не умозрительно. И то упор делали на местных мастеров и по большей части только помогали им усовершенствовать процесс.
Но главный сюрприз и для Мишки, и для Меркурия оказался в том, что в Журовской библиотеке нашлись и местные книги, в том числе, труды христианских авторов – дорогие рукописные тома в кожаных переплетах. Мишка насчитал десять только в одном сундуке, а их было еще пять штук. Да еще папирусы и свитки с какими-то письменами, кажется, арабскими. Правда, отец Меркурий воспринял это как лишнее подтверждение тайного «христианства» Журавля и его тягу к знаниям.
– Откуда они у вас? Журавль коллекционировал? – поинтересовался Мишка, оставшись один на один с Данилой.
– Почему коллекционировал? – обиделся тот и пояснил: – Это Саня собирал – дяде от нас «посылку» отправлять. На одну такую книгу или свиток можно лабораторию год обеспечивать, если не больше – это ж раритет! Одно плохо – легализовать их трудно, каждая такая находка – сенсация. Внимание привлекает. Но сейчас с отцом Меркурием удачно получилось. Вроде как и правда – библиотека.
Данила ехидно ухмыльнулся.
– Я, кстати, монаху твоему сказал, что книг и списков больше было, да часть при переездах потерялась, часть – те, что в тереме хранились – Мирон и жрецы растащили. Пусть ищет. Не либерея Ивана Грозного, но тоже не абы что. Кстати, Мирон там похозяйничал или еще кто, но мои старые записи исчезли. Не все – хватали, похоже, бессистемно, что успели, в основном пергамент стащили.
Да и не прочтет их никто, для здешних там просто каракули, тем более, там и правда бред в основном. Это я одно время решил записи вести, что-то вроде дневника Робинзона – без конца и начала... Когда мысли расползались, думал, поможет, если их записывать… – боярин досадливо махнул рукой. – Не помогло, потом некогда стало, бросил давно. Так в подклете в тереме тот сундук и остался, а все более-менее важное – здесь, в Слободе, под рукой держали. На те записки при необходимости многое свалить можно. Не буду же я ему говорить, что у меня в голове файлов еще на сто таких библиотек забито… Только, боюсь, эти файлы теперь, как мои заметки – пока нужное найдёшь да в порядок приведёшь… Хорошо, хоть часть успели с Саней систематизировать.


Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на халтуру.
Cообщения kea
Красницкий Евгений. Форум. Новые сообщения.
keaДата: Вторник, 12.03.2019, 20:30 | Сообщение # 4

Княгиня Елена
Группа: Авторы
Сообщений: 5297
Награды: 0
Репутация: 3149
Статус: Offline
Мишка не сомневался, что противодействия среды избежать не получится: что-то придется переламывать, а что-то и переломить, возможно, не удастся. Тем не менее, он все-таки надеялся, что резкого всплеска страстей не случится.
Несмотря на стремительность перемен, удалось сохранить преемственность и легитимность власти, оседлать революционную ситуацию на Кордоне и плавно перевести её в управляемый режим. Новые порядки не грозили перевернуть привычную жизнь широких народных масс за болотом с ног на голову, когда условия игры меняются резко, вплоть до полной противоположности давно устоявшимся. Тем более, боярин Журавль передачу власти перед своей кончиной благословил, что могли подтвердить его самые верные и преданные ближники, вроде Валуя и Грыма.
В общем, каких-то эксцессов и выступлений Мишка сейчас не ожидал. Скорее, предполагал рост недовольства и возмущения потом, когда до всех или хотя бы до большинства дойдёт неприятная истина об «эпохе перемен» и прелестях жизни в эту самую эпоху. Тогда непременно возникнет тоска по прошлому, такому понятному и во много раз более спокойному, чем ожидающее будущее. И, несмотря на то, что перемены эти наступили бы независимо от того, что произошло, и в любом другом случае проехались бы по обитателям Кордона куда сильнее, винить будут в своих несчастьях, разумеется, бояр. И своих и пришлых. Мол, вот если бы жив был Журавль… Или – вот, если бы послушались Мирона…
Но это потом. И Мишка с полным правом полагал, что еще успеет, сколько возможно, этот эффект учесть, тоскующих по Мирону окоротить или вовсе укоротить на голову, а создание «культа Журавля» возглавить и обратить к своей пользе.
Жаль, святого из Сан Саныча вряд ли удастся слепить – с его-то биографией; с него станется и вовсе пришибить за такое по возвращении. Но это потом, а пока разве что с Полонеей проблема намечалась: уходить она собралась. Умирать, как мрачно сказал Данила. Куда же еще – зимой одна и почти без припаса. Хорошо, сын Журавля помог. Какие именно доводы он ей приводил, никто не слышал, но после долгого разговора с Юркой верная спутница Журавля осталась и на Мишку стала смотреть не то что поласковее, но хоть не как на пустое место.
Однако, как выяснилось, были у Сан Саныча и ещё не менее фанатично преданные сторонники. Или, что вернее, просто не желающие и не способные принять перемены…

***


– Роська! Какого хрена?! Кто позволил?! – Мишка чувствовал, как поднимается застилающая глаза ярость, и в последний момент усилием воли запихнул поглубже осатаневшего Лисовина. А вместе с ним рвотные позывы от запаха гари и горелого человеческого мяса, который ни с чем больше не спутаешь. Некогда ему было с Лисовином нянькаться: с проблемой разбираться надо, а не головы крушить. И уж тем более не блевать в кустах, как малолетка. Тимка вон аж позеленел, но и он держится.

То, что на хуторе, где обреталась семья одного из здешних старожилов, что-то загорелось, увидели часовые на стенах крепости на Горке. Пожар, да еще такой, что пламя пыхнуло до неба – это ЧП. А там семья не маленькая: баб полно, детей, работников. На помощь сразу кинулись Грымовы вои во главе с командиром.
Мишка, Тимка с Медвежонком Славко, Егор с Арсением и Медведь в это время как раз подъезжали к воротам – успели и про пожар услышать, и перехватить Роськиного посланца с докладом, уже мчавшегося в крепость. Выслушав тот доклад, они и рванули вместе с Грымовыми, а отрока послали за Данилой и отцом Меркурием, а также нурманами: Мишка счел, что в качестве противовеса Грымовым бойцам они не помешают – мало ли как дело обернётся…
– Ты стрелять велел?! – не дожидаясь ответа, он соскочил с коня и с размаха врезал Роське по уху кулаком в латной рукавице.
Несмотря на все еще пульсирующую фирменную Лисовиновскую ярость, делал он это сейчас вполне обдуманно – спасал своего поручика. Ничего с ним не случится от одной оплеухи, тем более по шлему с бармицей, главное, Грыма опередить: даже не оборачиваясь, Мишка чувствовал с той стороны смертельную опасность. В такой ситуации присутствие за спиной Медведя несколько успокаивало – он вполне годился на роль независимого свидетеля, а то и арбитра, в отличие от Егора с Арсением – эти не в счёт, они ратнинские.
– Встать!
Поручик Василий с трудом поднялся с земли, уцепившись за стремя своего коня, и растерянно захлопал глазами. Мишка попер на него, заслоняя от Грыма:
– Тебе крови мало, сученыш? Огнем и мечом крестить возжаждал?! Я тебе устрою крещение… Своей кровью смоешь!..
– Так они сами запалились, Минь! – Роська шмыгал кровавыми соплями, но испугаться гнева сотника и не подумал.
«Настолько убеждён в своей правоте? Плохо дело…»
– Сами? И дверь сами выломали и болтами все утыкали?! На хрена вы вообще сюда поперлись?!
– Так это мы их из огня вытаскивали, детей спасти хотели! Они отца Моисея убили! И Кирьяна, который с ним служкой… – Роська зло дернул щекой. – И Христа они непотребно лаяли... Не трогали мы их вовсе, вот те крест! И в мыслях не было без приказа. Мы отца Моисея сопровождали, ты ж сам велел… Он у них хотел девку забрать, но по-хорошему просил, не силой, упаси Господи. Её Лихари недавно в семью взяли, второй женой, а она христианка, её родители – его прихожане…
– Да жив Моисей! – Мишка поднял глаза на пришедшего на помощь поручику отрока, Вторушу, который посреди всеобщей суеты умудрился выглядеть совершенно спокойно. – Голову разбили, но не смертельно, а вот Кирьян на месте помер.
– Почему вообще полезли? – Мишка отвернулся от Роськи и смотрел на Вторушу. – Ты докладывай! Почему сами, а не здешних попросили?!
Тот привычно вытянулся и отрапортовал:
– Есть докладывать, господин сотник! Тут нештатная ситуация вышла…
К Мишкиному удивлению, Вторуша выговорил незнакомые слова совершенно правильно и без усмешки, хотя и не удержался, чтобы не покоситься при этом на поручика, от которого, вероятно, их и нахватался. Понять, пародирует он Роську или пытается подражать ему, Ратников так и не сумел, да и не до тонкостей ему – только этого конфликта с местными ему сейчас не хватало для полного счастья! И понесло же Моисея именно сюда!
«Самое паршивое, если сейчас между Ратным и Журовскими кровь ляжет, придется того же Роську головой выдавать. И его, и Моисея… Отца Меркурия на них не хватает – вот он бы такого не допустил!
…Бросьте истерить, сэр Майкл, лучше послушайте Вторушу
».
А тот докладывал весьма обстоятельно:
– Отца Моисея сопровождали по твоему приказу не отпускать никуда его одного. Тут в веси семья живет большая. Старый Лихарь с пятью сынами и внуки есть уже женатые. Лихарь по старости только на хозяйстве, а трое сыновей и старший внук – в охранной сотне… Были, то есть...
Но Лихарь, как старший, за весь род на сходе слово давал и меч целовал, потому отец Моисей к ним без страха пришел. Да и дело-то небольшое: поговорить просто хотел, про девку. Забрали ее недавно сюда второй женой, что ли. Родители-христиане за ней горюют, вернуть просят. И выкуп собрать готовы всей общиной.
Мы снаружи стояли. Вначале вроде ничего, тихо все было. Отец Моисей сказал, что просто к слову про Христову веру стал что-то им объяснять. Они же и не знают ничего из писания… Что там говорили – не ведаю, но они словно взбесились. Отца Моисея едва не пришибли, Кирьян его вытолкал и собой заслонил, а мы от двери оттащили и за оружие схватились: они с мечами выскочили. Сам старик и сыновья его.

Они бы всех порешили – Лихарь велел своим никого живыми не выпускать. Но у десятка Младшей стражи в руках моментально появились самострелы, и глава рода с сыновьями отступили в дом. Отроки поначалу не стреляли, но потом Лихарь с семейством заперлись изнутри и подожгли дом. Вот тогда парни и кинулись двери выбивать, чтобы хоть кого-то вытащить… Троих ребятишек сразу спасли, хоть они и наглотались дыму, и их, чтобы продышались, положили у овина, до которого огонь не успел добраться.
«Вот вам, сэр, иллюстрация к «Петру Первому» Толстого… Ожившая классика, мать её, чтоб её никогда не видеть! Своих домочадцев сами порезали, не разбирая – детей, баб… Пацаны молодцы, сообразили болтами отгонять осатаневших мужиков от двери, вытащили ещё семерых детишек, да
один холоп сам выскочил и мальчонку из самого огня выволок за собой. Спасённые вроде дышат, но выживут ли – неизвестно. Лекарь нужен, срочно.
Сам Лихарь вон, под навесом у овина помирает – жив еще, но точно не жилец – это я и без Матюхи отсюда вижу. Хотел на свой меч упасть, да болт его остановил, вот он и промахнулся, но не сильно – все равно бок себе пропорол. Кровью хлюпает. У него бы и спросить, зачем он себя и весь свой род на смерть обрек
…»

Мишка устало подошел к лежащему на снегу старому воину. Жить тому в самом деле оставалось недолго – чудом еще не помер, с такими-то увечьями. Тем не менее, кто-то наспех перевязал его неизвестно откуда вытащенными тряпками, не слишком чистыми, но остановившими кровь, иначе бы кровопотеря уже доделала то, что не успели меч и пробивший ногу болт. Лихарь бы сам содрал повязки, ускоряя приход смерти, да связанные за спиной руки не давали.
На мертвенном серо-желтом, как старый пергамент, лице, покрытом старыми шрамами, неожиданно живо смотрелись глаза. Не было в них ни раскаяния, ни безумия, ни даже отчаяния и муки – только спокойная уверенность человека, завершившего трудную работу. Ратников, на которого внезапно навалилась необъяснимая и почти запредельная усталость, как будто все его годы – и здешние, и «тамошние», и даже будущие, еще не прожитые, но уже отмеренные ему кем-то, вдруг решили дать о себе знать и разом рухнули на плечи, тяжело опустился на снег рядом с умирающим.
– Зачем? Детишек-то за что?.. – только и спросил он.
Лихарь беззвучно шевельнул губами, из уголка рта потекла по обгоревшей сивой бороде струйка крови. Мишка уже решил, что так и не услышит ответ на свой вопрос, но вдруг понял, что это не безуспешная попытка говорить, а кривая усмешка. Голос старика прозвучал почти твердо.
– Ты – раб. Ты не поймешь… Добей…
– Нет уж – ты сам выбрал. Сам и помирай. А пока помучайся… – Мишка собрался было презрительно плюнуть, но старик его перебил.
– Не меня – внуков… Добей. Я-то и сам помру… Но мой род рабами не сделаешь – добей их, пока можешь. Вырастут – тебе не жить… – старик дернулся, словно пытаясь встать, но вдруг замер и уперся взглядом в подошедшему к ним Тимку.
– Дядька Лихарь, зачем?! – бледный, как снег, Тимка смотрел полными недоумения и ужаса глазами. – Багоню, Владка, Забоню… за что, дядька Лихарь? И маленьких…
– Эт..то он из-за т..т-т-того, что раб-бы Божьи, Тим… – Роську трясло так, что впору было его заворачивать в тулуп и связывать или дать по уху еще раз, чтобы опомнился, перестал стучать зубами и не откусил случайно себе язык. – Д-д-дурак! Он же не понимает! – поручик Василий в отчаянии ударил себя кулаком по колену, а потом закусил рукавицу и, кое-как остановив тряску челюсти, впал в другую крайность – быстро, чуть ли не по-бабьи запричитал.
– Осел иерехонский! Зверье лесное... Их же спасаем, а они… Так и сказал, рабами не будем… Лучше, мол, так… Себя и всех погубил! Отец Моисей объяснял, а он… Разве ж это рабы, Минь? А он говорит, рабом не оковы делают, а когда сам себя рабом назовешь… А чьим – без разницы… Да разве мы рабы?! Разве дети отцу рабами быть могут?! Ведь не могут же, крёстный!..
– Па-аручик Василий! Смир-рна! Истерику прекратить! – Мишка рывком вскочил на ноги и с трудом удержался от еще одной затрещины крестнику.
Где там Данила с нурманами? А то грымовцы пока молчат, но молчат нехорошо, да и сам Грым желваками играет неподалеку. Слушает, смотрит. И думает. Дай бог, чтобы именно думал, а не злобой наливался: Лихарь и его сыновья – Грыма люди. И не из последних. Что тут произошло, Мишка и сам с разбега не понял. Сумеет ли Медведь удержать их и заставить вначале разобраться, а не просто лупить по тем, кто под руку подвернулся – еще вопрос. Но, как выяснилось, это была еще не главная Мишкина проблема…
Вторуша меж тем бодро докладывал:
– Господин сотник! Нурманы и боярин едут! Встречать будешь?

Мишка уже и сам увидел приближающихся всадников, конвоирующих ту самую знаменитую Данилову «клетку», без которой он не рисковал выезжать из крепости, но облегчение от появление нурман оказалось недолгим. Со стороны отроков, забрасывавших снегом дворовые постройки, чтобы огонь не перекинулся и на них, вдруг послышался какой-то шум и отчаянный рев Вторуши:
– Да оп… тебя через колено! Куда? Стой, звездюк ерихонский!
Мишка обернулся на голос и успел заметить, что какой-то отрок с разгона вдруг ворвался в овин, уже занимающийся с одного конца огнём. Ноги сами дернулись следом за дурнем, но туда уже бежали посланные Вторушей отроки. Именно это Мишку и охладило.
– Стой! – заорал он. – Отставить! Ломай заднюю стену!
– Что застыл, как заговоренный? Помогайте мальцам, сгорит же все! – рыкнул на Грыма Медведь за спиной. Грым промолчал, но, вероятно, дал какой-то знак своим, так как на помощь к отрокам тут же подскочили пятеро его воев. Через минуту ещё не успевший заняться угол сарая был снесён и из дыма вынырнул, чихая и отплевываясь, черный от сажи «герой». На руках у него повизгивали щенки.
Что заставило его обернуться, когда всеобщее внимание было привлечено к сараю и отрокам, Мишка потом так и не вспомнил – как в спину кто-то толкнул. А вот то, что увидел, запечатлелось отчетливо и надолго, словно сфотографировал.
Смертельно раненый и только что казавшийся бессильным Лихарь каким-то чудом сумел избавиться от веревки и вскинул в замахе руку с зажатой в ней деревяшкой – то ли обломком копья, то ли каким-то дрыном – Мишка не разглядел. Но в руках старого десятника, прошедшего не одну рубку, даже деревяшка – серьезное оружие. Тем более против пацана, копавшегося в снегу у его ног. С чем именно Тимка там возился, Мишка разглядеть не мог: для обзора была выставлена только тощая мальчишечья задница.
«Да что ж это сегодня за день-то? И Роська пялится неведомо куда, кретин! И рядом никого больше, чтобы помешать…»
Проскочить пять шагов недолго, но палка в руках Лихаря все равно быстрее. Мишка только и успел, что прыгнуть вперед, как в воду, «рыбкой», вытянувшись в броске, боднуть головой тимкину задницу и словить предназначавшийся ему удар своей головой. Благо, прилетело хоть и в висок, но плашмя и скользом, ну и височная навеска шлема спасла. Но узнал это Мишка позже, а в тот момент в глазах радостно вспыхнул разноцветный фейерверк, и наступила тьма.

Где он находится, и почему в воздухе стоит тошнотворный запах горелой плоти, Мишка понял сразу, как только открылись глаза, но вот как он тут, в сумраке и тепле оказался, из памяти вылетело напрочь. И вспоминать было некогда: долго сдерживаемые и вроде бы подавленные рвотные позывы вдруг подкатили под самое горло. Мишка едва успел встать на колени, как его вывернуло на пол рядом с охапкой сена, на которой он лежал. Сразу стало легче, и запах как будто пропал. Но тут дал о себе знать мочевой пузырь, да так, будто точно лопнет, если не облегчится.
– Чего это со мной? До нужника самому можно? – вопросил он в пространство.
– Сильно мутит? – перед Мишкой, неожиданно материализовавшись из окружающего сумрака, возникло хмурое женское лицо. Тетка Полонея сунула к самому носу сотника пятерню. – Сколько пальцев?
– Два. Не, уже не мутит, полегчало. До нужника-то можно? – поморщился Мишка.
– Ну и ладно. Без памяти ты долго лежал, а так цело все. В нужник иди, за дверью твои отроки ждут, проводят. А потом лежать будешь до вечера. Потом посмотрю… – и, больше не обращая внимание на Мишку, стала убирать с пола изгаженую им солому.
«Угу… Стало быть, не один час провалялся. Хорош удар у старика! Если сейчас так приголубил, что ж он по молодости вытворял?»
Голова всё же гудела, и висок заметно ломило. За дверью его ждали Роська и переминавшийся с ноги на ногу, смущенный донельзя и заметно прихрамывающий Тимка. Они и проводили своего сотника до требуемого ему места. Тимка с гордостью объяснил, что нужник тут, в крепости, отец лично проектировал. Нигде больше такого нет – в доме сделан и водой смывается. Пришлось изобразить умеренное восхищение прогрессом, чтобы не разочаровывать мальчишку.
После нужника и в голове просветлело. Может, места мыслям не хватало? Интересная теория. Жаль, некогда ее обдумывать.
– Ну, поручик Василий, давай, докладывай! – Мишка хмуро посмотрел на крестника. – Как ты умудрился так Лихаря завязать, что он развязался? У твоих бойцов руки из жопы растут?
– Нет, завязали мы его хорошо, – покаянно вздохнул Роська, – да в другом промахнулись: детишек и прочих недорезанных в овин затащили, а его отдельно, под навес положили. Но не посмотрели, что у него там под соломой и снегом – а там плуг стоял. И не простой – железный! Десятник Егор с Арсением потом на него дивились – столько железа вбухано! Ну и пашут они тут по земле обработанной, не как мы – сплошь пеньки… – поручик еще раз вздохнул и махнул рукой. – В общем, моя вина, Минь! Если б не ты… Лихарь об тот плуг вязку и перетер. Хорошо еще, лопата и мотыга – тоже железные – в стороне стояли. А то бы совсем… Хотя и так не очень.
– Ладно, каяться ты на исповеди будешь. И сам выводы сделаешь, и со своими бойцами разберешь – в чем напортачили и почему место не осмотрели, – подбодрил поручика Мишка. Чем дальше, тем висок ломило сильнее, а злость росла. – А пока докладывай, что там стряслось после того, как меня отключило.
– Да мы опомниться не успели… Ты стену валить приказал, я туда отвлекся, а когда оглянулся, так ты уже лежишь, и Тимка в соломе кувыркается. А Лихарь снова замахивается… – Роська выдавливал из себя каждое слово, заставляя себя снова переживать тот миг, когда увидел лежащего на снегу сотника. – Я за самострел схватился, но не успевал, хорошо, Грым рядом оказался – снес сарику руку до плеча…
– Точно Грым?
– Да, он! – подтвердил Роська. – И добил его потом. Говорит, что ж ты наделал, дядька Лихарь! Я ж тебе слово дал… Но тот уже мертвый был.
– Слово дал, говоришь? – голова начинала болеть по-настоящему. – О чем это он, интересно… Егор слышал?
– Должен был, они с Медведем рядом стояли. Кинулись, но Грым ближе оказался. Тимку вон кровью из жилы окатило, когда Грым Лихаря зарубил – словно искупался в ней. И охромел он: ты ему так наподдал шлемом, что сейчас вся задница черная. Побледнел, но не сомлел. Только стал подниматься – поскользнулся и опять упал, хромой же. А тут как раз боярин Данила подъехал, увидел – вы лежите в кровище, и Лихаря голова под ногами, так едва сам богу душу не отдал, пока не понял, что случилось… В общем – едва разобрались. У тебя Егор сразу живчик на шее нащупал, сказал, что жив. Данила и велел прямо в своем возке вас с Тимкой сюда привезти, к тетке Полонее. Мотька пытался сунуться, так она его так послала – не поверишь, впервые такое видел, что он послушался… Как Настену.

Решение отложить все и заняться исключительно подготовкой встречи нурманского посольства принять было просто, а вот выполнить его надо было сильно постараться, ибо не всегда то, что решил отложить на потом, с этим решением согласно. Иногда само вылезает, когда не ждали.


Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на халтуру.
Cообщения kea
Красницкий Евгений. Форум. Новые сообщения.
Красницкий Евгений. Форум сайта » 1. Княжий терем (Обсуждение книг) » Тексты » Сотник-4 (Черновик)
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск:

Люди
Лиса Ридеры Гильдия Модераторов Сообщество на Мейле Гильдия Волонтеров База
данных Женская гильдия Литературная Гильдия Гильдия Печатников и Оформителей Слобода Гильдия Мастеров Гильдия Градостроителей Гильдия Академиков Гильдия Библиотекарей Гильдия Экономистов Гильдия Фильмотекарей Клубы
по интересам Клубы
по интересам
kea, deha29ru, Водник, Andre,


© 2019





Хостинг от uCoz | Карта сайта