Аннотация:
Ведь только на Руси удлиняют обычное восклицание христиан «Господи!» еще двумя словами: «Господи, Царица Небесная!».

Умный, Мишаня, а не догадался, что не освобождает Матвея, а меняет одни узы на другие – от нас к себе.

Матвей на капище Морены так смерть понял, как нам с тобой и не снилось, а воин, понявший врага, втрое сильнее. Добрым лекарем Матвей станет, сильным, страстным бойцом за жизнь, а коли одна страсть душу захватила, другой туда пути уже нет – не бывать Матвею святошей.

в ту же ночь Юлька, впервые в жизни, выступила в роли жрицы Макоши.

Потом, на ночной поляне, Анна старшая старательно ворожила вместе с девками, беспрекословно подчиняясь ритуалу, голосу и жестам молодой ведуньи, но…

Юлька вспомнила тяжелые бедра Анны-старшей, «березку» по бокам живота – последствия многочисленных беременностей.

Перво-наперво, выяснилось, что Минька ошибся – Нинея Алексея не завораживала, а причиной его неразумной горячности стал… Корней! Вот уж за кем ведовства никогда не замечалось! Однако же, сумел, старый, так попрекнуть будущего зятя холодностью и рассудочностью, что того, что называется, понесло! Ну, и доигрался! Но сам Алексей ни о чем не жалел, наоборот, испытал облегчение от распада внутренних оков, в которые сам же себя и заковал!

И не зря было страшно. Оказывается, ратнинцев и отроков Младшей стражи ждет новый поход – далеко и надолго, а Алексей, хоть и говорит об этом с сожалением, твердо уверен, что вернется назад, в лучшем случае половина отроков. И уйдут они в этот поход очень скоро – где-то в начале сентября, а сожаление Алексея больше относится к тому, что осталось мало времени на учебу, а не к возможной гибели мальчишек.
И снова со стороны Настены ни одного вопроса: куда, зачем, с кем ратиться? Только легкая улыбка, только ненавязчивое согласие: да – недоучены мальчишки, да – у тех, кто ходил за болото, надежды выжить больше.

сожаление Алексея больше относится к тому, что осталось мало времени на учебу, а не к возможной гибели мальчишек…
И снова удивил Алексей – то над отроками убитыми у него сердце не дрогнуло, а то так в их душевные терзания входит, словно родные. Видать и Настену это заинтересовало – осторожно подвела Алексея к мысли о дальнейшей судьбе мальчишек, и тут-то все и раскрылось! Рудный Воевода никуда не делся – ту как тут! Душа у него болит только за тех, у кого выжить и повзрослеть надежда есть, а слабые, глупые, неловкие… сгинут и не жалко. А если времени на обучение им не хватило – что ж поделаешь, судьба! Кто через кровь и смерть пройти сподобится, тому и жить! Радоваться, девок огуливать, дальше учиться.
…Да, безжалостно, да несправедливо, но Алексей уже разделил отроков на две неравные части: к одним обернулся чувством и сердцем – сделает все возможное, чтобы вернулись назад живыми, а на других смотрит холодным рассудком – их жизни разменяет на спасение тех, кого считает своим долгом сохранить.

И тут на юную лекарку словно упал откуда-то сверху тяжеленный сундук – у Миньки есть нареченная невеста! Дочь погостного Борина Федора, обрученная с Михаилом еще в колыбели. Правда, Анна не желает этого брака, но… Но!!! Ее – Юльку – минькина мать использует только для того, чтобы отвратить сына от мыслей о нареченной невесте Катерине! Да еще холопку – молодую бабу, которую муж вернул родителям из-за бесплодия, хочет Миньке в услужение приставить, чтобы адамов грех познал…

А вот Демьяна упустила – лечили его тогда Юлька с Минькой вместе, к ним и прикипела демкина душа. К обоим! Вот откуда родилась его мрачная язвительность – рвется он между юной лекаркой и двоюродным братом, чувствует себя третьим лишним, а родной брат Кузька забыл про все и про всех, в своих мастерских блаженствует, а между родителями разлад, и остался Демка один, всеми брошенный! Мечется парень – Корнею сказал, что невместно ему старшинства под братом искать, а потом, среди михайловых ближников совсем другое говорил: мол, не по плечу тягота, не справиться. На самом же деле, он в старшинском достоинстве, из-под Михайлы выдернутом, Юльке на глаза показаться побоялся!

Перун в наших краях чужой, его сюда варяги Рюрика принесли. А у Литвы, Пруссов и Ятвягов есть похожий бог – Перкунас.

стройка была в самом разгаре. Плотники уже сложили часть срубов, поверх которых должны были быть насыпаны валы. Другую часть только начали складывать. Повсюду валялись бревна, щепки, полосы древесной коры, тут и там высились груды земли, глины и камней. В общем, привычная картина стройплощадки опоясывала строящуюся крепость по периметру. Относительный порядок был только посередине, да возле казарм – одной построенной и второй, только подводящейся под крышу.

– Ты меня поучи еще, сопляк! – Чувствовалось, что дед уже «выпустил пар» – замечание прозвучало значительно тише и не так энергично. – Указывать он мне будет, что надо, что не надо… Воеводы хреновы… Коня кто-нибудь примет или мне до вечера тут?..
Коня, разумеется, приняли, дед шагнул к крыльцу и остановился.
– Кхе! Михайла… Это что? Это твой дом, что ли?
– Жилье боярича, начальника Воинской школы, господин сотник. – «Служебным» голосом отрапортовал Мишка. – Милости прошу, господин сотник.
– Ты это брось… господин… – Дед озадаченно обвел глазами фасад терема. – Кхе… Жилье, едрена-матрена…

Алексей, поигрывая обнаженным клинком, позвал:
– Эй, уродище!
…
негромко, но очень внятно произнес:
– Развалю. До жопы.

Роську не ругай, это я ему приказал болты подменить!

«Это он правильно, Сучок бы сейчас начал орать и ругаться, а Нил спокойненько озадачил десятников и ушел. И спрос вечером будет с десятников, и народ, которому хочется обсудить зрелище, сгонять на работы приходится тем же десятникам, а Нил никаких негативных эмоций к себе не пробудил. Сучок дурень, дурень, а насчет Нила все правильно решил.

Едрен дрищ!

Отнюдь не все варяги – потомки воинов князя Рюрика или пришедших, чуть позже, служить князю Олегу – стерпели публичное глумление над идолом Перуна,

и воевода Добрыня, и сам князь прекрасно понимали, что дать им собраться вместе, скопить силы, получить благословение выживших жрецов – смерти подобно.

И греческие попы, прекрасно понимая, чем для них обернется победа язычников, благословили именем Божьим любую жестокость в отношении непокорных.

А потом была степь.

По всей Руси отметились эти «добрые христиане» – от Днепра до Волхова и от Волги до Буга.

Однако же, на самом деле, все было вовсе не так просто. Скажем, был же убит, примерно в одно время с Борисом и Глебом, еще один сын Владимира – Святослав. Княжил он в древлянской земле и бежал от братской междоусобицы, но был настигнут в Карпатах и убит. Почему он не был причислен к лику святых вместе с Борисом и Глебом? И чьими людьми он был настигнут и убит? Людьми Святополка Окаянного или Ярослава Мудрого? С чего бы Ярославу посылать убийц в погоню за братом?

«А с чего хвастались нурманские скальды-сказители в своих сагах ловким убийством русского конунга Бурислейва, совершенного по приказу другого русского конунга Ярислейва?

И Русская правда писана была Ярославом еще в Новгороде – не для всей Руси, а в защиту ярославовых нурманов, у которых свары с новгородцами доходили до кровавых побоищ!

а вот киевляне удивлялись: это что ж это, богатый может любые преступления, вплоть до убийства, совершать и откупаться, оставаясь безнаказанным?

Того и гляди, опять Русь по Днепру делить придется – в жизни всякое бывает

но в душе оставался Харальдом и Перуну должное отдавал,

– Ты не жрец… – попыталась вставить Нинея.
– Да! – прервал ее Туробой. – Всего лишь молитва и потворник,

Так вот на что отец Михаил надеялся, когда против Нинеи пошел! Он же из древнего боярского рода и про воинский дух должен был знать… наверняка знал! Видимо решил, что он воин Веры, довел себя постом и молитвенным бдением до исступления, посчитав его боевым экстазом… и проиграл! Что-то он во всем этом не просек…

если ты начинаешь чего-то просить у богов, значит, ты слаб. Слаб, прежде всего, духом.
Староста пристально посмотрел на Мишку, как-то вдруг весь подобрался и в голосе его снова зазвучал рык:
– Это в христианских храмах у Бога все время канючат: «Подай, прости, помилуй, спаси!». Рабы, едрен дрищ! Понял теперь, для чего воинам перуново братство нужно… даже если они христиане? Понял?!
– Д-да…
– Так вот: чтобы я больше от тебя не слышал, что мы отрокам умы смущаем! Воинов мы воспитываем, воинов!

– Не богохульствуй, Иулия! – наставительно изрек Аристарх – От святой молитвы никому еще худа не было!

ругайся ты или не ругайся, а десятку разведчиков боярыня Анна повелела такой же наряд пошить

Третий и четвертый десяток я у тебя, Михайла заберу
поставлю десяток разведчиков и два десятка опричников

Тобой обращенные в Православие язычники поганых латинян побили!

наши рати через Одру перешли, до самой Лабы… и по Дунаю… мой отец был в войске, которое Вену на щит взяло.

– Девятый и десятый десятки, встать, разобрать оружие! Сейчас пойдете собирать убитых ляхов – тех, из кого уже вынули болты и стрелы и обыскали. Волочь их вон туда, на берег Пивени и скидывать в воду. Христианским погребением псов латинских не удостаиваем!

– Нельзя с воинами, как с холопами! – Мишка даже не ожидал от себя такой горячности

концепцией поддержки и усиления боярина Федора, принятой дедом и внуком на памятном совещании в Отишии

– Да… ты… ну зачем же так-то? – сразу же присмирел погостный десятник.
На совещании в Ратном он показал характер – чуть не вызвал воеводу Корнея на поединок, но сейчас, в одиночку стоя в темноте среди отроков с взведенными самострелами в руках, да еще глаза в глаза с этим Бешеным Лисом, про которого чего только не болтают, что-то кому-то показывать совсем не хотелось

Антоха, пакет для перевязки есть?

Унтер Степан попер сюда явно по другой причине, о которой и сам не подозревает… не ощущаете ли руку графини Палий, сэр? Но Степан с Нинеей, вроде бы, не общался… или она через Красаву… черт побери, Настена же первой полусотне медосмотр устроила! Неужели внушила потребность защищать сотника любой ценой? Ну, бабы

в общем Петру лицо разбили, как бы случайно… но понятно же…
– И ты стерпел?!
– Так не убивать же…
– Убивать! – Мишка стукнул кулаком по колену. – Сдашь десяток младшему уряднику Филиппу! Сам пойдешь рядовым… в седьмой десяток к уряднику…
– Господин сот…
– Молчать!!! В седьмой десяток к уряднику Нифонту! В опричниках тебе не место! Пшел вон, дерьмо!

Где Филипп? Долго еще ждать?!
– Здесь, господин сотник!
За Филиппом, оказывается никуда посылать было не надо – стоял себе сбоку и помалкивал.
– Произвожу тебя в урядники и приказываю принять под свою руку первый десяток Младшей стражи!
– Слушаюсь, господин сотник!
Ответ прозвучал, откровенно говоря, «без огонька», как-то уж слишком спокойно отнесся Филипп и к снятию с должности Андрея, и к своему назначению. Но разбираться сейчас с этими нюансами Мишке было некогда.

– Десятник Парфен, доложить о потерях!
– Чего?
– Приказываю доложить о потерях!
– Я? Тебе? Долож…
Мишка выпятил подбородок и тут же два хлестких удара обрушились на спину погостного десятника.
– Ай, да вы что…
Еще один удар кнута пришелся по руке Парфена, дернувшейся к рукояти меча. Мишка склонил голову набок, и погостный десятник, захрипев, вывалился из седла…
Мишка кивнул на десятника Парфена, который, видимо сильно ушибившись при падении с коня, после нескольких безуспешных попыток подняться на ноги, завалился на бок и подтянул ноги к животу.

– Вы сегодня второй раз погост просрали, когда ляхам в усадьбе затвориться позволили! Из-за этого у меня троих ребят убили!
– Так это… подождали бы…

Сейчас выпустим пленных из амбаров, – продолжил Мишка – заберете свою родню, если они там, и разойдетесь по домам. И носа наружу не высовывать, пока господин воевода не приедет! Кто ослушается, будем стрелять!

– В кнуты его! – Мишка указал на Семку-Клеща. – Не жалеть!
Может быть на Княжьем погосте и слышали о том, как ратнинцы умеют управляться с кнутами, может быть даже знали о вплетенных в кончики кнутов железных жалах, но в деле, скорее всего, это оружие не видали. Когда от корчащегося на земле и по-свинячьи визжащего Семки-Клеща, в погостных ратников полетели, вперемешку с кровавыми брызгами, обломки кольчужных колец, мужики дружно перекосились рожами и попятились.
Долго Клещу мучаться не довелось – пять жал, попеременно бьющих в него со скоростью пистолетной пули, быстро сделали свое дело. Визг перешел в хрип, тело несколько раз дернулось и замерло, не реагируя на удары.

– Господин сотник, а как это ты… – Елисей как-то нерешительно, даже робко, глянул на Мишку – … со старшими так? Ну, и выслушали, и согласились… а я думал…

Жизнь устроила, Елисей, жизнь! Я только дождался, когда это устройство явным сделается! Сначала для Трески и Брезга в горнице были четыре зрелых мужа и непонятные мальчишки, которые не по возрасту величаются. Но Прокопий и Дорофей, по жизни, кто? Торгаши! Вот это в разговоре, почти сразу и вылезло. И тогда мы все поделились уже по-другому: на тех, кто только своим прибытком озабочен, и на тех, кто об общей пользе думает. Вот тут-то мое время и пришло: выслушали, согласились и даже похвалили.

Дед мишкины действия во время освобождения Княжьего погоста, в общем, одобрил.

Ляшская ладья. По 3 весла на борт, полдесятка лучников, трое раненых, главарь на корме – уже 15 мужиков, а еще куча пленников.

это была та самая ладья, на которой Осьма, Спиридон, четверо холопов-гребцов и полтора десятка «курсантов коммерческого отделения» отправились в Пинск.

– Такого даже Бурей не делал.
«Вот и пусть тебя, паскуда, удавит столько раз, сколько людей из-за тебя погибло!».